Любовница вампира

Как только я легла спать, прилетел комар. Тонкий, бесконечно въедливый писк его раздался над самым ухом. Комар пищал несколько секунд, а затем замолк. Казалось: это он набирает воздуху в грудь, чтобы с новой силой затрубить в свою единственную ноздрю. И действительно, писк через короткий промежуток времени возобновился опять.
Куда сразу подевался весь мой сон? Сознание, которое после соприкосновения головы с подушкой уже стало замыкаться само на себя, вдруг сделалось кристально ясным так, как будто я только что выпила, по крайней мере, две большие чашки крепкого кофе.
В таком состоянии я всегда жалею, что мой мозг не занят тяжелой работой над сложной инженерной проблемой или физической задачей, а то бы мне не стоило никакого труда разрешить их прямо здесь, не вставая с кровати. Однако, если говорить насчет той ночи, о которой я начала рассказывать, то тогда я не очень порадовалась прояснению сознания. Во-первых, утром мне нужно было рано вставать, а во-вторых, почему-то помимо ощущения блаженной легкости, у меня появилось чувство тревоги. На миг мне почудилось, что в комнате кроме меня находится еще кто-то. Я включила ночник, но, все правильно, можно было бы и не трудиться понапрасну. Как иногда смешны бывают наши страхи! И ведь надо еще умудриться убедить себя, что в темном углу или за дверью таится опасность. Мне пришла в голову издевательская мысль, что я прямо-таки как героиня средневекового романа, ночующая одна в старинном замке, полном приведений и вурдалаков, боюсь остаться в темноте. Посмеявшись над собой таким образом, я погасила свет и легла на живот, уткнувшись носом в подушку, с твердым намерением заснуть. Но комар, словно разбойник с большой дороги, тут же выскочил из засады и дал гудящую очередь возле моего уха. Потом на секунду замолк, и маленькая иголочка кольнула меня в шею. Я вскрикнула от досады и махнула головой. В результате чего он запищал и улетел, хотя конечно недалеко. Не было никаких сомнений, что сейчас этот кровопивец вернется.
Наша жизнь в общем-то всегда течет ровно, в одном направлении, но временами создается впечатление, что будто все с ума посходили, так на нее налетят стаи коршунов, не знающие ни стыда ни совести и уж доведут до того, взять, к примеру, комаров, что хоть из дома беги.
Однако, надо заметить, на сей раз я почему-то была уверена, что комар, преследующий меня, действует в одиночку. Вполне возможно мне сразу запала в память интонация его гудения или, скорей всего, и в первом случае, когда он только подлетал ко мне, и во втором, когда укусил, у меня просто возникло одно и то же ощущение, что чье-то пышущее жаром тело огромных размеров склонилось надо мной.
Мне стало жутко, ведь я только что убедилась, что в комнате кроме глупенькой девочки, мучающей себя всякими придуманными страхами, абсолютно никого нет. Чтобы как-то успокоиться, я решила сосредоточиться на чем-нибудь приятном. А лучше всего было забраться под одеяло с головой, оставив только щелочку для дыхания, тогда комар перестанет отвлекать меня пустыми и глупыми приставаниями, и сон не замедлит предъявить свои права. Поэтому не откладывая, я тщательно укуталась байковым одеялом и стала ждать: время шло. Довольно долго ничто не нарушало моего покоя, и я начала уже потихоиьку забываться, как вдруг откуда-то из неимоверного далека, из самых глубин Вселенной, послышался тончайший писк, который был так слаб, что только слух человека, находящегося начеку, мог уловить его. Писк слышался в таком отдалении, что практически невозможно было сказать - растет он или нет. Но что-то, какое-то шестое чувство, подсказывало, что он приближается.
Панический ужас с новой силой охватил меня, потому что мое, лихорадочно работающее сознание отказывалось понимать: каким образом я могу слышать этот писк. Через щелку для дыхания мой мучитель явно не проникал, ведь тогда на его пути лежал мой нос, который он навряд ли бы облетел стороной. Значит, оставался только один ответ: комар проник ко мне через одеяло.
Мысль эта показалась настолько безумной, что я даже на секунду развеселилась, но тут же, словно в наказание за свое легкомыслие, почувствовала комариный укус в руку. Он был подобен прикосновению к оголенным электрическим контактам. Сильный разряд прошел по всему моему телу, доставляя мне и томительное удовольствие, так что даже мускулы живота затрепетали от напряжения, которое я сообщила им, и одновременно с этим неприятное ощущение, какое, наверное, любой человек испытывает, когда в него вводит шприц.
Но это не все, еще одно чувство возникло у меня, пресловутое чувство прикосновения какого-то сильного мускулистого тела. В зту минуту я готова была поклясться, что лежу под одеялом в объятиях мужчины.
Страх, подобный тому, который железными обручами обхватил мое бедное сердце, мне несколько раз, помню, доводилось испытывать во сне, там он был беспричинный, совершенно панический и смертельный, но наяву еще никогда моя душа не сжималась от испуга в такой крохотный комочек, поэтому естественно у меня возникло подозрение: уж не сон ли все это. Но нет, ни о каком сне не могло быть и речи.
Одним рывком я сбросила с себя одеяло и, прыгнув с постели сразу на середину комнаты, замерла совершенно растерянная, не зная, что предпринять дальше. При малейшем постороннем звуке, мне кажется, я умерла бы на месте. Однако, секунды бежали, а ничего не происходило. Только один раз, давая новую пищу страху, на стене, куда через щель в шторах падал луч лунного света, мелькнула тень пролетевшего комара. Я попыталась поискать глазами, где сам комар, но так и не нашла, а когда вновь обернулась к освещенной луной стене, то чуть не упала в обморок: на ней явственно была видна тень от головы молодого мужчины. Причем, по той причине, что луна в этот день будто вознамерилась потягаться в блеске с солнцем, мужской профиль был черезвычайно четким, и легко угадывалось, что у оригинала высокий прямой лоб, над которым поднимается волна густых вьющихся волос, крупные губы, выдвинутые вперед относительно вертикальной линии лица и скошенный подбородок.

Минуту я смотрела на тень, как загипнотизированная, а потом невероятным усилием воли заставила себя перевести взгляд на мужчину. Но господи, это было не что иное, как складки штор. Это они отбрасывали на стену точь-в-точь профиль молодого человека.
Однако сделанное мной открытие не принесло мне никакого облегчения, потому что, в состоянии, в котором я находилась, реалистические объяснения событий перестают доходить до сознания, и я продолжала верить, что за шторами действительно находится выглядывающий оттуда человек
Крик отчаяния, чудовищно вопя, бился об стенки грудной клетки, стремясь вырваться наружу, но в горле у меня перехватило, и бедняга мог только утешаться мечтами о том, как бы ему было хорошо и вольготно на свободе.
Должно быть, именно в таких ситуациях люди навсегда теряют дар речи. Потеряла бы его и я, но, к счастью, вовремя опомнились мои ноги, которые сами собой вынесли меня в коридор. Честно говоря, я никогда не рассчитывала, что в трудную минуту смогу на них положиться, и вот убедилась, что зря. Правда, решимость моих ног иссякла, как только я оказалась за дверью спальни. Произошло это, скорей всего, потому, что они, привыкнув действовать согласно приказам моего сознания, теперь были сбиты с толку полным отсутствием таковых. Посудите сами, идти будить родителей я не хотела, не представляя себе, как объяснить им причину владевшего мной ужаса, а, с другой стороны, вернуться и лечь в кровать казалось мне невозможным.
Чтобы успокоить волнение, я, осторожно ступая, пошла в зал. Там находился книжный шкаф, в котором, я смутно помнила, был один древний фолиант в кожаном переплете, где я видела старинную гравюру с изображением комара гигантских размеров, сидящего на безжизненном теле прекрасной девушки. Мне не долго пришлось искать эту книгу, а вот найти саму гравюру при лунном свете оказалось делом нелегким. Но труды мои были вознаграждены удовольствием от мастерской работы неизвестного художника, изобразившего гигантского комара с отталкивающими подробностями. Больше всего поражало, что морда у этого существа походила на грубо слепленное человеческое лицо, снабженное хоботообразным носом. Во всем остальном он являлся типичным представителем своего народа: имел туловище одновременно змеи, червяка и гусеницы, стрекозиные крылья и отвратительные коленчатые ножки, трубчатые и совершенно гладкие. Та, на ком он сидел, должна была просто умереть от брезгливости при соприкосновении с ним, но, как ни странно, художник показал живую девушку, а не труп, потому что на лице ее угадывалось даже некоторое подобие улыбки.
Это настолько удивило меня, что я оставила созерцание гравюры и с жадностью принялась читать пояснение к ней, приведенное рядом и снабженное обильными ссылками на латинских авторов. Из него я узнала, что вид гигантских комаров, судя по рассказам местного населения, обитал в некоторых североафриканских странах, однако ученым так и не удалось заполучить ни одного экземпляра, поэтому насекомое это стали считать мифическим, но аборигены продолжали настаивать на том, что гигантские комары существуют, а поймать их невозможно только по той причине, что они оборотни, которые могут принимать облики мужчины. Такая способность помогает им овладеть своей жертвой, как правило молоденькой девушкой, и выпить у нее так много крови, что редко кто выживал осле подобных любовных ласк.
"Что за чушь!" - громко сказала я и захлопнула книгу. Но не радуйтесь преждевременно моему всплеску нигилизма, на первый взгляд говорящему об обретенной душевной силе. На самом деле, решать проблемы таким образом свойственно как раз людям, доведенным до отчаяния, когда человек становится лицом к лицу с такими фактами, что признай он их, и уже от самого признания наступит смерть, и остается ему только бодать головой воздух и твердить, как на допросе: нет, не знаком, не признаю, неправда.
Я конечно сама не была в пыточной камере, но, как и у многих, наверняка у многих, у меня иногда возникало ощущение, какое, как мне казалось, я бы испытывала в застенке. Это ощущение полной безысходности и тоски. Ощущение, то нельзя ничего поправить и ничего изменить. К тому же, когда я представила, как одна, скорчившаяся в ночной рубашке, сижу в кресле посреди большой темной комнаты, мне вдруг захотелось заплакать, потому что так одиноко я себя еще никогда не чувствовала. Мозг мой заволокла туманная пелена, предвещающая сырой и тоскливый день, где не будет места солнечному лучу, краскам и улыбкам.
Один раз, правда, у меня мелькнула мысль, за которую я готова была с радостью ухватиться: одеться и пойти ночевать к подруге, но опять же, что скажут родители. Поняв, что другого выхода, как вернуться назад в спальню, у меня нет (к сожалению, мы отдали диван из зала на время родственникам) я собрала остатки своего мужества и решила для себя так: лягу на постель и не буду укрываться одеялом, пускай комар выпьет столько крови, сколько ему надо и удалится, а если у меня опять возникнет с его укусом ощущение прильнувшего ко мне мужского тела, я включу торшер и просижу на кровати всю ночь. А родители, если увидят свет, подумают, что читаю.

Разработав такой план действий, я соскочила с кресла и медленно пошла к себе, но в этот момент сзади заскрипела дверь, и скрип тонкой иголкой пригвоздил меня к месту. Я была так напугана, что в первую секунду
мне даже в голову не пришло, что это могла быть моя бабушка, чья комната находилась у меня за спиной, или родители, а не какая-нибудь потусторонняя сила. Когда же до меня дошло, что действительно кто-то из них мог встать, чтобы выпить воды и заглянул сюда на шум, я почувствовала себя вором, пойманным на месте преступления, потому что совершенно не была готова вразумительно и правдоподобно ответить, почему я не сплю.
Не помню, сколько еще прошло времени, прежде чем новый шум вернул меня к жизни, но на этот раз хорошо знакомая шаркающая походка моей бабушки вызвала только вздох облегчения. Слава Богу, лишь с одной бабушкой поладить мне не составляло никакого труда. Она редко поднималась со своей кушетки даже днем, давно и долго болея, а тут вдруг встала. Я быстро обернулась и со словами: "Ба, ты что? Тебе плохо?" - пошла к ней.
"Ничего, ничего" - ответила она и села в кресло. - "Думала к нам забрался кто-то. Дай, думаю, пойду посмотрю. Я когда еще в детстве в деревне-то жила, отец по ночам иногда ходил смотреть во двор, чтоб кто-нибудь в амбар не залез или в сарай. А один раз сестру там, ты садись, мою старшую с соседским мальчишкой застал. Ох, и лупил же он ее потом".
"Да за что же? Может они любили друг друга" - сказала я, садясь на ковер.
"Была у нас бабка в деревне, все травы на память знала и болезни заговаривала любые, так она нам сказывала, вот ты говоришь: любили, что ежели выйдешь ночью на сеновал, может на тебя найти такая истома, что хоть умри, а не разберешь кто к тебе придет парень или нечистая сила".
"А что плохого, если нечистая сила?"
"Бог с тобой, что ты говоришь такое? Нечисть тебе всю кровь отравит, на другой день почернеешь и превратишься в горбатую старуху, глаза начнут слезиться, а из носа станет течь черная жидкость".
"Ба, а было с кем-нибудь у вас такое?" - робко поинтересовалась я, но бабушка ничего не успеха ответить, потому что ночную тишину нарушил звонок стоявшего на тумбочке телефона. Второй, спаренный аппарат находился у меня в комнате, и родители никогда даже не просыпались на поздние беспризорные звонки, зная, что я сама поинтересуюсь, в чем дело, и если случится что-нибудь важное, сообщу им.
Однако, на всякий случай, чтобы они все-таки ненароком не изменили своей привычке и не встали к телефону, я поспешила как можно быстрее снять трубку и дрожащим от волнения голосом произнесла: "Слушаю?"
Гробовое молчание было мне ответом. Казалось, будто посреди комнаты предо мной разверзся вход в мрачный и сырой подвал, в глубине которого угадывалось шуршание крыс и звон падающих с потолка капель, но навряд ли кто смог бы с уверенностью сказать, что там шуршало и звенело. Я ничего не слышала, и вдруг где-то в адских недрах подвала раздался щелчок и все мое существо до самого нутра содрогнулось от остервенелого завывания зуммера. Боже мой, он был подобен пропущенному через детекторы и коммутаторы, разложенному и сложенному, усиленному в десятки раз гудению комара, в котором явственно слышались злобные нотки.
Я была близка к обмороку, и, уж, во всяком случае, совершенно не контролировала себя.
"Бабушка, - произнесла я в полузабытьи, - меня зовут".
"Ну чего ж, иди, только помни, что я тебе говорила".
"Иду".
Словно в гипнотическом сне, выставив вперед руки, чтобы не налететь на шкаф или стол, я почти на ощупь добралась до своей спальни, ожидая увидеть там поистине нечто ужасное, однако напротив, в моей комнате царили тишина и порядок. Вещи и предметы, казалось меланхолично менялись в размерах, то увеличиваясь, то уменьшаясь так, как будто они находились на дне омута под толщей кристально чистой колышущейся воды, а я смотрела на них с берега. Все находилось на своих местах, не давая ни малейшего повода для подозрения, что дело тут неладно. Это несколько успокоило меня, и я сняла ночную рубашку и легла на кровать, откинув одеяло в сторону.
Не знаю, но в этот момент мне почему-то показалось, что теперь с прилетом комара я ничего особенного не испытаю, хотя, надо признаться, в глубине души я все-таки хотела, чтобы еще, пускай бы всего один раз, возникло то странное чувство, которое так испугало меня. Конечно, можно было много гадать, что произойдет через несколько секунд, но одно было совершенно ясно: ничего другого, как побороть в себе страх и отдаться на милость комара, мне не оставалось.
Я лежала посреди кровати широко раскинув руки и ноги, готовая ко всему. Ожидая каждый миг услышать ядовитый писк возле самого уха. Однако, комар не спешил заявлять о себе, а между тем, я уже дрожала от нетерпения. Дыхание мое, из-за возрастающего волнения, становилось все более частым, и от этого кружилась голова и все тело охватывала сладкая истома. Тогда же одна бредовая мысль всплыла у меня из глубины подсознания: я подумала, что мой мучитель, по всей видимости, большой знаток женской натуры.
"Ну, где ж ты?" - хотелось крикнуть мне, хотелось позвать его во весь голос, но вместо этого я издала только короткий сдавленный стон.
Сердце бешено колотилось и гнало частые и упругие волны крови по всему организму, там в артериях и венах разыгралась настоящая ураганная буря, выбрасывающая в мировое пространство колоссальное количество тепловой энергии. Я уже не в состоянии была шевельнуть даже мизинцем, и комар как будто ждал этого. Его гипнотизирующий писк промелькнул совсем рядом, и тут же я ощутила легкое прикосновение к своей левой груди, словно кто-то осторожно тронул ее губами. Мускулы во всем теле напряглись и одеревенели, и в страстном порыве я подалась вперед, ожидая, что сейчас комар укусит меня, и я очутюсь в объятиях безусловно прекрасного невидимого мужчины, как некогда Психея в объятиях Амура,
Но Комар не торопился насладиться моей кровью, видимо, прекрасно сознавая, что вся она покорно приготовлена для него, и ничто уже не в силах помешать ему испить свою чашу до дна. Он кружил надо мной, выбирая наиболее нежное, наиболее сладкое место, куда можно было страстно впиться со всей безнаказанностью.
Наконец я почувствовала укол в мочку уха, и одновременно с ним у меня перехватило дыхание, но быть может и реально чья-то могучая рука схватила меня поперек талии, ведь вслед за зтим сразу пришло ощущение крепких мужских объятий. Потоки прохладного воздуха побежали вдоль моих бедер, сначала по внешней стороне, а потом они заструились и между ног. Я находилась на верху блаженства, почти не омрачаемого тем, что должна была расплачиваться за него своей кровью, которую бесконечно нежный и внимательный комар втягивал через тоненькую трубочку судорожными глотками, перемещаясь постепенно на шею, потом на живот. Не скрою, что, конечно, в какие-то моменты до меня доходило, что я теряю слишком много крови, но все равно хотелось как можно дольше продлить эту сладостную пытку. А когда, после стольких минут счастья, я случайно приоткрыв глаза, увидела на своей груди перепончатое, членистоногое, отвратительное в своей огромности чудовище, то уже не могло быть и речи о каком-то сопротивлении, Власть комара была безгранична, и, без сомнения, если бы он захотел, то я бы умерла.
К счастью, этого не случилось. Еще секунду назад я совершала полеты, продолжая оставаться в горизонтальном положении, над морем благоухающих цветов и трав, как вдруг очнулась у себя на кровати. Комар исчез, а я лежала тяжело дыша и, запрокинув голову, глядела в потолок широко раскрытыми невидящими глазами.
Прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось подняться и кое-как добраться до большого круглого зеркала в деревянной раме, висевшего возле шкафа. Из-за многолетнего безупречного служения истине оно полностью пользовалось моим доверием, но когда я включила свет и посмотрела на свое отражение, я готова была скорее предать зеркало, ответить ему черной неблагодарностью, чем поверить, что вижу себя. Мое лицо, совершенно серое, покрывали черные разветвляющиеся прожилки, но, что сразу выдавало меня с головой, это губы фиолетово-синего цвета.
"Ничего, все обойдется", - хрипло сказала я и неуверенной пошатывающейся походкой пошла обратно к кровати. Сон моментально овладел мной, навалился черной бездной, однако сквозь нее я непрерывно ощущала прорывающиеся ко мне тоненькие лучики счастья, помещенного где-то за пределами бесконечности, и благодаря этому живительному воздействию, встала утром в менее ужасном виде, чем предполагала: губы сделались бордовыми, лицо посветлело, а, главное, слабость прошла. Это было очень кстати, потому что в полдень я собиралась пойти на свидание, которое не хотелось пропускать.
Мой знакомый, звали его Виктор, хотя меня постоянно тянуло при общении с ним добавлять еще и отчество из-за разницы в возрасте, был очень серьезным мужчиной. Он работал на заводе начальником крупного отдела, занимался загадочными станками и автоматами, что придавало его фигуре элемент таинственности, возвышало над скучной повседневностью и, вообще, делало в моих глазах сверхчеловеком. Теперь вы понимаете, что при таком отношении к нему, для меня было бы невозможным пропустить свидание, и поэтому, воспользовавшись косметикой более, чем обычно, чтобы хотя бы искусственными красками оживить свое лицо, я вышла на улицу и отправилась в, находящееся неподалеку летнее кафе.
Виктор уже ждал меня там. Мы познакомились недавно и наши отношения еще находились в стадии узнавания друг друга. Мне нравилась его суровая внешность, и даже глубокие морщины у рта и на лбу я относила за счет чрезмерного усердия скульптора-времени, пожелавшего предать своему творению наиболее мужественный вид, и даже чересчур крепкая и обширная нижняя часть лица имела в моем представлении прямой аналог с подбородками римских патрициев, и если добавить ко всему этому, что Виктор был со мной очень остроумен и изобретателен на разного рода развлечения, станет ясно, что мы проводили время совсем не плохо.
Но в этот раз между нами не возникло какой-то мистической связи, когда все сказанное им мгновенно находило отражение в моем сознании и возвращалось к нему в виде улыбки, взгляда или ответного замечания. Сначала я хотела рассказать ему о ночном происшествии, однако потом передумала, справедливо полагая, что он отнесется с недоверием к моему рассказу, а, решив молчать, я сразу стала скучной и задумчивой, все мои мысли вертелись или около прошлой, или около следующей ночи. Но Виктор вежливо притворился, что не замечает моей рассеянности, правда, он как-то странно посмотрел на меня, и мне почудилась в этом взгляде нет, не удивление, а какая-то другая тяжелая и даже порочная мысль.
Но, поглощенная своими переживаниями, я не обратила на это наблюдение никакого внимания и с удовольствием дала увлечь себя на прогулку по городу. Разговор не раздражал меня, а напротив, он помог скоротать время, потому что единственным моим желанием было, чтоб поскорей наступала ночь, и чем ближе дело шло к вечеру, тем оживленней и радостней я становилась. Поэтому, находясь в приподнятом настроении, даже милостиво позволила Виктору проводить меня до самой двери, и назавтра, благо два выходных дня следовали друг за другом, мы опять договорились встретиться и пойти посмотреть картины на новой выставке.
Попрощавшись с Виктором, я стрелой вбежала к себе счастливая и довольная, но первый человек, который встретился мне в прихожей, сразу поверг меня в глубочайшее уныние. Это была моя двоюродная сестренка, приехавшая к нам в гости на субботу и воскресенье. Дело в том, что обычно она ложилась спать в моей комнате, и я страшно перепугалась за нее, потому что не знала, как к ней отнесется комар, ведь чтобы не разрешить ей ночевать со мной, требовалось найти вескую причину, а такая никак не приходила в голову. Хотя оставалась еще надежда, что сестренка сама убежит ночевать к бабушке, как иногда случалось, когда ей взбредало в голову до изнеможения слушать сказки. Однако даже, при таком благоприятном исходе все равно пришлось бы до конца пребывать в томительной неизвестности.
От этого я ужасно страдала, и весь вечер, проведенный в комнате родителей, где все пили чай, смотрели телевизор и разговаривали, сидела, как на иголках. А потом, когда мы с сестренкой перешли ко мне, пытка сделалась еще более невыносимой, каждую секунду я молила, чтобы несносная девчонка не усидела на месте и упорхнула к бабушке. Всем своим видом я показывала ей, что мне сегодня не до нее, отвечала на град ее вопросов отрывисто и недовольно, но сестренка, видимо, и не нуждалась в подробных ответах, она вся увлеклась игрой с большой, ростом чуть ли не с нее, недавно подаренной куклой, и в метафизическом смысле находилась далеко не в моей спальне, к, сожалению, я бы предпочла, чтобы она отсутствовала физически.
Бедный ребенок даже не подозревал какой он подвергается опасности. А что могла сделать? От волнения мой мозг окостенел и совершенно отказывался думать.
Потихоньку все в доме стали ложиться спать, и мама принесла ко мне в комнату чистую постель и разостлала ее на небольшом диване, стоявшем между шкафом и окном. Теперь исчезла последняя надежда. Я, не в силах пошевельнуться, сидела на своей кровати и тупо смотрела в раскрытую книгу, не понимая в ней ни слова, но поднять глаза от страниц мне было еще тяжелей, я боялась, что сестренка прочтет в них тот ужас, который я испытывала и, испугавшись сама, криком или еще каким-нибудь образом всполошит квартиру.

Однако, когда возня на диване, связанная с раздеванием и укладыванием, затихла, я все же решилась взглянуть в ее сторону: сестренка, переодетая в пижаму, сладко спала поверх одеяла. Картина, представшая перед моим взором, была настолько проста и возвышенна, что я даже на мгновение перестала думать о комаре, как о всемогущей силе, более того, я даже усомнилась: существует ли на самом деле, а если существует, то достаточно ли у него власти, чтобы нарушить столь сладостный покой. Правда, тут же я отогнала подобные мысли, припомнив события прошлой ночи. Не хватало еще глупо поддаться на удобный раззолоченный обман, услужливо предложенный затерроризированным сознанием, когда над жизнью дорогого тебе существа нависла смертельная угроза. Господи, кто б мог сказать, что мне делать!? Что?!
В своем воображении я уже давно наделила комара недюжинным интеллектом, и поэтому оставалось уповать только на то, что, обладая высшей мудростью, он разберется кто есть кто и не тронет маленькую девочку. И вот, с твердой верой в порядочность комара, ожидая его прилета, я и заснула. И носили меня сновидения из одной ирреальной страны в другую, не давая ни роздыху, ни покою, как будто нарочно пытаясь увлечь так, чтобы я не вспомнила о главном и не пробудилась. А когда сон, наконец, ослабил свою хватку, и сознание медленно вернулось ко мне, то я ужаснулась, обнаружив, что на улице уже светает и, словно ужаленная змеей лань, соскочив с постели, бросилась к сестренкиному дивану.
Но то, что я там увидела, заставило замереть меня на полдороге: вместо моей сестры на диване лежала большая золотоволосая кукла, причем самое страшное заключалось в том, что пластмассовые руки и ноги ее были жутко изуродованы, их покрывали глубокие следы, по всей вероятности, от зубов какого-то крупного хищного зверя, а в этих вмятинах и царапинах виднелась запекшаяся, непонятно откуда взявшаяся, кровь. Тело куклы тоже не избежало встречи с зубами, хотя лохмотья, которые остались от платья, прикрывали его и не давали возможность оценить, как сильно оно искусано.
Завороженная жутким зрелищем, я не сразу опять задала себе вопрос: куда делась моя сестра, а когда это все-таки случилось, то я уже не могла оставаться в комнате ни секунды и бегом бросилась вон. Неизвестно, далеко ли мне пришлось бежать, если бы в коридоре я не налетела на бабушку, да так, что чуть не сшибла ее. Удивительно было, что она делала здесь в такой ранний час, но меня поразило другое. Бабушкины волосы поддерживал гребень, которым сестренка расчесывалась перед сном. Словно новыми глазами взглянула тогда я на эту сгорбленную низенькую старушку, мне показалось, что она знает все о моих мучениях и переживаниях, и потому я прямо спросила ее, не прибегая к хитростям и уловкам:
"Ба, где сестренка?"
"У меня", - ответила прекрасная, самая лучшая из старушек. - "Примчалась среди ночи, дай, говорит, у тебя поночую, там комары гудят, спать не дают. Не успела оглянуться, а она уже спит",
Как сладостно мне было слышать эти слова, лицо мое должно быть светилось в этот момент от неподдельного счастья, и любой человек, случайно оказавшийся рядом, имел бы полное право представить меня раскаявшейся преступницей, радующейся, что ее преступление не удалось совсем, коли столь незначительное, на первый взгляд, известие вызывает такую бурю восторга. Но бабушка, словно она выходила только для того, чтобы сообщить мне о сестренке, причем хорошо зная наперед, какая реакция последует на это, не выразив никакого удивления, развернулась и пошаркала к себе. Обрадовавшись теперь уже тому, что не нужно входить в долгие объяснения с ней, я быстро вернулась в свою постель, и так как на улице уже рассвело, и ожидать комара не приходилось, принялась размышлять.
С одной стороны, как я и предполагала, комар не тронул мою сестренку, а с другой стороны, ужасно было то, что он показал, каков он в гневе, таким образом я узнала, с каким неимоверно сильным и опасным существом имею дело. И понятно, что решиться остаться у себя еще на ночь, означало то же самое, что войти в клетку ко львам, которые пускай сейчас и сыты, но ведь могут и проголодаться. Тем более, изуродованная кукла ясно показывала, что комар зол на меня, по-видимому, из-за того, что я допустила в наш с ним мирок постороннего человека, и это обстоятельство еще более усиливало мой страх. Однако и уходить из дома тоже было, по крайней мере, непродуманным, потому что сразу возникал вопрос: а что потом? Удерживало меня от того, чтобы уйти, на самом деле, еще и та нескрываемая симпатия, которую проявлял ко мне комар, да и я со своей стороны, признаться, чувствовала к нему некоторое расположение, хотя вместе с тем моя душа содрогалась от ужаса при мысли о нем. Поэтому, сами понимаете, что выбрать как поступить было чрезвычайно трудно. Оставалось попробовать на этот раз рассказать обо всем Виктору и спросить его советы. Порешив на том, я поднялась с кровати и стала собираться на свидание. Виктор, как всегда, ждал меня за столиком в летнем кафе. Веселый и жизнерадостный, он сразу наговорил мне массу комплиментов, потом сорвался, сбегал к стойке и принес кофе с пирожными бизе. Есть я не хотела, но чтобы доставить радость заботившемуся обо мне человеку, съела несколько штук и не пожалела, потому что пирожные оказались очень приятными на вкус. К сожалению, Виктор не составил мне компанию по той причине, что совершенно не ел сладкого. Сидячая работа и годы наложили на него свой отпечаток, и он был довольно грузным, поэтому со дня нашего знакомства изо всех сил старался похудеть, чтоб, как он сам выражался, выглядеть моложе.
Такая открытость и непринужденность, с какой он сообщал подобные вещи, располагали меня к откровенности с ним, и я ждала только удобного момента рассказать ему все. Но, как на зло, после кафе мы пошли на выставку авангардного художника, потом в бар, где вовсе невозможно было серьезно поговорить, и подходящий случай представился только к вечеру, когда мы сели на уединенную лавочку в тенистой аллее небольшого парка, находящегося в квартале от моего дома. Далее откладывать разговор не имело смысла, и я уже произнесла несколько вводных слов, но тут Виктор, вынув из кармана красивую голубенькую коробочку, заставил меня замолчать.
Мне не хотелось, чтобы он отвлекался, пока я буду говорить о столь важных вещах, а с другой стороны, самой, конечно, стало интересно, что находится в этой коробочке. Виктор раскрыл ее, и я увидела изящные сапфировые сережки сделанные в форме цветка. Вокруг камня причудливой вязью сплетались золотые лепестки до того тонкой отделки, что ни у одного человека, взявшего в руки это чудо, не возникло бы никаких сомнений, что перед ним настоящее произведение искусств. Я была благодарна Виктору за подарок, и решила тут же вдеть серьги в уши.
Но только из-за всех тех событий, которые произошли со мной в последнее время, я стала очень рассеяна и часто ловила себя на том, что не понимаю зачем произвожу те или иные действия, и наоборот многие свои намерения считала давно уже осуществленными. Вдобавок к этому, движения мои приобрели какую-то чрезмерную порывистость, что и сослужило мне плохую службу.
Достав сережку из коробочки, я уже хотела вставлять ее в ухо, но неожиданно чересчур резко дернула рукой и поцарапала острой застежкой себе кожу на шее. Царапина, судя по всему, была не глубокой, тем не менее, из нее просочилось несколько капелек крови, и, прежде чем я успела стереть их платком, Виктор, как истомленный жаждой путник припадает к источнику, прильнул к ране и страстно стал отсасывать кровь, совершая губами движения отдаленно напоминающие поцелуи. Может быть в иной ситуации я бы и не придала никакого значения его поступку, но теперь мне сразу сделалось не по себе, к тому же в чертах лица Виктора в тот момент я увидела сходство с человекообразным ликом комара со старинной гравюры.
Ужас снова овладел моим бедным сердцем, и, с диким криком вскочив со скамейки, я бросилась со всех ног домой. Однако, состояние мое было настолько плохо, что мне не удалось пройти и сотни шагов, и, как только я оказалась на многолюдной улице, где могла не опасаться преследования Виктора, слабость широкой волной разлилась по всему телу, достигнув даже самых удаленных и труднодоступных уголков, и чувства покинули меня.
Мерцание звезд над головой переходило в яркий солнечный свет, а потом неведомым образом превращалось в огонь огромного костра, разложенного великанами. И все, только мерцание, только свет, только огонь. Очнулась я уже в больнице от того, что кто-то произнес надо мной: "Необходимо переливание крови". "Почему необходимо? Когда необходимо? Я же ни чем не больная" - хотелось закричать мне, но язык словно прирос к небу, а сил пошевелиться у меня не было, хотя я все прекрасно слышала и даже могла видеть, что происходит вокруг через приоткрытые веки. Так я разглядела, что нахожусь в большой просторной комнате, и вдоль стен в ней стоят сложные медицинские приборы, над которыми склонились несколько человек в белых халатах. Это они, щелкая тумблерами на аппаратуре, оживленно дискутировали насчет переливания крови. Кроме них и меня в палате никого не было, и, без сомнения, кровь собирались переливать именно мне. И действительно, к моей кровати подошла сухонькая пожилая женщина с белой марлевой повязкой на лице и ввела мне в вену на руке что-то вроде шприца, соединенного с трубкой.
Ничего страшного не произошло, и я даже удивилась, почему сразу так испугалась переливания, ведь приток свежей крови в ослабленный организм пойдет ему только на пользу. Правда, где я успела потерять столько крови, чтобы понадобилось такое экстренное ее восполнение, я не помнила.
Однако, это открытие, на удивление, меня не взволновало, может быть от того, что тело и ум мои находились в расслабленном состоянии, а больничная палата, где я лежала, ассоциировались в сознании с крепкостенным приютом для убогих и беззащитных, что давало надежную гарантию безопасности. Тем более вскоре врачи, которые пугали меня разговорами о всяких кровеносных сосудах, вышли, и мы остались вдвоем с медсестрой. Я очень обрадовалась этому, потому что молчаливая пожилая женщина внушала мне больше доверия, чем громогласные врачи, но секунду спустя меня уже ждало новое потрясение: вместо того, чтобы переливать донорскую кровь, медсестра перетянула мне предплечье жгутом, что-то переключила на приборе и, сдвинув марлевую повязку и взяв в рот трубку, соединенную с веной, принялась жадно сосать мою кровь.
Я поняла, что погибну, если не произойдет никакого чуда, если не появится сияющий ангел во славе небесной и не разрушит пламенным словом козни темных сил, избравших меня своей жертвой. Тонкой, но стремительной струйкой сочилась по трубочке моя жизнь. Секунды быстро бежали одна за одной, как десантники на задании, перебегающие асфальтовую дорогу в открытом месте. Тошнота подбиралась к самому горлу, отступала, потом приходила снова.
Сознание туманилось и чувствовалось, что оно готово вот-вот отключиться, и от того с жадностью цепляется за любые посторонние шумы, чтобы не погаснуть совсем. Что это за шум, я сначала никак не могла разобрать, но вдруг постигла происхождение наиболее сильного, наиболее волнующего: кто-то шел по коридору, и звук шагов ударами парового молота отдавался у меня в мозгу.
Я уже смогла увидеть, как испуганная медсестра, видимо побоявшись, что ее застанут на месте преступления, поспешно перевела кровь на вливание и юркнула в дверь, противоположную той, откуда послышались шаги. Чудо, единственно на которое уповала, свершилось, и на этот раз смерть отступила, и мне так захотелось увидеть своего спасителя, что, несмотря на маю крайнюю слабость, я собрала последние силы и, повернув голову набок, встретилась глазами с вошедшим человеком.
Это был врач, высокий, стройный, с красивыми чертами лица. Его глаза лучились мягким теплым светом, и казалось, что если бы кто-то закрыл их ладонями, то ткани рук моментально сделались бы розовыми, и сквозь них отчетливо проступила каждая косточка скелета.
Доктор осторожно приблизился ко мне и тихо, почти одними губами, спросил:
"Как Вы себя чувствуете?"
"Хорошо" - последовал машинальный ответ. - "Не уходите, садитесь на стул, выслушайте меня", - торопливо продолжила я затем, и улыбнулась, счастливая от того, что дар речи вернулся ко мне. Теперь можно было хоть как-то постоять за себя, тем более, когда судьба посылала на помощь такого хорошего, пускай даже на первый взгляд, человека. Я нисколько не сомневалась в его поддержке и поэтому рассказала ему все как есть, не забыв ничего из своих злоключений.
Мой рассказ потряс доктора. Он видел в каком я нахожусь состоянии, и у него не было причин не верить мне. К тому же, он припомнил, что сопровождал меня в больницу в машине скорой помощи низенький, толстый человек, по описанию совершенно похожий на Виктора. Отсюда становилось ясно, почему я потеряла так много крови. Когда же доктор свел воедино обстоятельства поведения медсестры и моего спутника, то пришел к выводу, что это комар продолжает преследовать меня в разных лицах. Его догадка, подтвердись она в действительности, обещала мне только новые мучения, и мысли мои относительно комара переменились, а противоположную сторону: я уже не была как раньше отчасти благожелательно настроена к нему, потому что поняла, что он убивает меня своей любовью.
Но беда заключалась в том, что я не знала, могла ли однажды укушенная им, однажды испытавшая сладость его объятий, воспротивиться, когда с прилетом комара возникнет желание познать их снова.
Тогда же до меня дошла горькая истина, что если даже люди, государство позаботятся - полной безопасности человек никогда не достигнет, потому что от потусторонней силы тебя никто не защитит, и бесполезно скрываться, и бесполезно прятаться. Подобное поведение лишь не на много отсрочит трагическую развязку.
"Доктор", - выдавила я из себя. - "Вы хотите моей крови? Пейте ее".
Доктор кивнул и, не говоря ни слова, вынул из кармана халата скальпель и, сделав небольшой надрез на моем плече, принялся целовать мне руку, от запястья медленно приближаясь к ранке. Плечо уже было все в крови, когда он добрался до него, но он не спешил, он безусловно оттягивал удовольствие. Я наблюдала за ним, приподняв голову над подушкой, и могу поклясться, что я ни у кого еще не видела такой блаженной улыбки на лице, в которой, впрочем, совершенно отсутствовала подмеченная мной еще на гравюре сальность и злоба комара. Осторожными трепетными губами притрагивался молодой человек к надрезу и целовал и облизывал мое плечо попеременно. Затем он сделал такой же надрез у меня на горле и перебрался туда. И дальше, дальше. Он откинул простыню, оставив меня лежать совершенно нагой, и стал делать надрезы на бедрах и животе. Это было божественно. Я опять умирала, но теперь совершенно не испытывала никакого страха. Ощущение бесконечного счастья полностью овладело мной, и не давало ни о чем думать.
"Погоди. Я теряю сознание", - помимо своей воли, побуждаемая только инстинктом самосохранения, прошептала я, - "я хочу тебя, но после..."
Доктор прервал свои страстные поцелуи, посмотрел мне в глаза и медленно произнес: "В объятиях комара ты чувствовала большее удовольствие?"
"Нет".
"Тогда ты спасена!"

Михаил Остроухов