Мертвецы. Их мир

Сказки. Их жизнь. Мертвецы. Их мир. Автор: Мерцающая Август-ноябрь 2005 г. копирование запрещено Полине К.. Моему доброму другу. 00.        Старый переулок, забывшийся в собственном зловонии и гирляндах застиранного фонарного света.       Вышел из складки темноты, переплетая собственную нереальность, пассивный оттиск задумчивости с мягкими когтями ночного ветра.       Из каменной уставшей кладки выпрыгнул второй с легким налетом крови на лацканах дорогого пиджака. С глухим выдохом захлопнулся телефон, лицо переплелось кожными складками улыбки.       - Я вас слушаю.       Первый, медленно истаивая под витой стружкой плаща, задумчиво слил кончики пальцев в живую пульсирующую клетку.       - Мне рекомендовали ваше… агентство как одно из лучших …. Я надеюсь, мой информатор не ошибся?       Быстрый скачок темноты, черные линии сплелись вокруг лица второго, сдирая маску человеческой кожи. Желтая кость подбородка, рот изуродованный клыками, сочащиеся сукровицей и гнилью глаза.       - Будьте спокойны. Кого вы хотите убить?       - Колдун. Слепок его ауры.       С пальцев слетел скелет чайки и с сухим чавканьем исчез в груди вампира. Глаза окостенели на миг, покрываясь сетью информации.       - Хм… это будет дорого.       - Я знаком с вашими расценками.       - Прекрасно. Пожалуйста, оставьте свой номер телефона и половину суммы. Мы вам обязательно перезвоним.       - У меня будет одно условие.       - Извините, но мы НЕ крадем души и НЕ занимаемся пытками ….       - Мне нужно, чтобы это задание выполнила Ория.       Вампир, разорвав пунктирную линию губ в улыбке, закрутил темноту вокруг пояса хохотом.       - Ория? Вы шутите?       Линии капюшона замерли, копируя оскал и прыжок.       - Она лучшая.       - Да… была когда-то. Наверное, еще до моего рождения. Теперь она эдакий памятник старины. Ее колдун по стенам фреской размажет. Но, конечно, если вы настанете...       - Настаиваю.       - … тогда я попробую уговорить ее покончить с жизнью таким изощренным способом. Только цена вырастает вдвое.       Заказчик посмотрел в седое старое небо, которое разваливалась и гнило, бросая на землю свое истлевшее мясо. Дождь. Он вспомнил мутный от злобы взгляд и разлет прыжка. Старуха. Скачок памяти и глаза снова отливают серебряной кровью.       - Почему же дороже? Она ведь старуха…       - Да. Но антиквариат всегда стоил дорого, не правда ли? 01.       Мир падает вниз истлевшей церковной гравюрой.       Разлет короны солнца гниет и осыпается золой мишурой вниз, пылью оседая на плечах и ресницах.             Все вокруг течет, переливается остатками тлеющих красок и уходит в ночь, становясь пеленой пьяных запахов, живущих в чьем-то волглом дыхании.             Туман всасывает в себя асфальтовые языки безликого лабиринта улиц.             Тени оживают и вьются к вершинам домов, их безголовые тела с косами вместо рук медленно захватывают мир.             Пальцы - металл, они влились в курок. Глаза сжались и ослепли, принимая отпечаток мира как нагромождение карандашных бессмысленных линий.       Желтый гнилостный омут тумана вползает в глотку, пробивает путь через ноздри и куском ржавчины падает в желудок.             Он вторгся во вздыбленную муть, накручивая молочные жгуты на кисти рук, вбирая жижу воздуха глазами. Переломленные плечи дергались в такт шагам, голова, вертясь на дрянном шарнире позвонков, заваливалась на бок, губы растянулись в случайно повторенном оскале.             Семь выстрелов в сердце.             Вибрации приклада отдавались внутри зыбкой рябью, обрывками забытого маскарада плавали в глазах.       Туман с сытым чавканьем заглатил звуки выстрелов и, подавившись свинцовой крошкой, выхаркнул назад, усиливая и вплетая новые странные слоги.             Колдун все шел вперед, опираясь на насквозь прогнившее молоко тумана. В глазах - кровавые нити адской рукой схватили зрачок.             Еще семь пуль в голову. В пульсирующее переплетение силы.             Харок плоти вздернул руки к небу. Бесконечный черный галоп податливых туч остановился. Среди грязных обрывков ваты начал зреть сверкающий разлет глаз чужих небес.             Труп ухмылялся. Что-то серое, перевитое костными комьями стекало по его лбу и, следуя руслам морщин, затекало в рот, покрытый кровавым пористым мхом.             Тело наполнилось песком, он хлопьями выпадал из перегнутого в гримасе рта и сочился из закатившихся глаз. Тяжело упала на колено, чувствуя, как коленная чашечка разлетается трухой сгнившей уставшей кости. Хруст разлома длинными линиями пробивался сквозь туман, прежде чем змеей забраться в ухо.             Молния ударила между нами, закутав в душное смердящее одеяло озона, всасывающее остатки тумана.             Последние две пули в ладони. Пальцы решили сами, копируя раны старого святого, перерезанного вечным поклоном и трещинами заплеванных стен.             Небо текло серебром, нити звездной слюны опутали Город, захлестнув ветвистыми тонкими руками тени фонарей.             Один из отростков грома запутался между моими пальцами, жадно вгрызаясь в сухую плоть в поисках кости.             Ружье сгинуло в мареве обозленных земных туч.             Рванулась прочь, не оборачиваясь, припадая на правую сторону, как старый зверь, созданный еще хозяевами леса, чувствующий привкус голубой склизкой крови на клыках. 02.       Сознание вернулось рывком, дробя кости черепа, заставляя мозг сочиться кровью. Внутри сетчатку изломали грязные подтеки, треснувшим витражом оплетая след реальности. Тело дергалось в конвульсиях рвоты. Сквозь тонкие паучьи пальцы, зажимавшие рот, сочился кровавый песок. В грудной клетке перекатывалось, медленно замедляя ход сердце.       Встала, вскинувшись, загоняя рвоту, боль и глухое отчаяние куда-то внутрь, вглубь позвоночной оси, и поплелась домой. Домой. В мир, где Смерть настигает других.             Упала прямо в коридоре на настил из могильной земли, терпкой и пряной, как цветы зверобоя.       В черных дымящихся крупинках, заполнивших разрезы век, увидела призраки своих снов. 03.       Старый театр лежал на площади, как старый пес, подобрав под себя картонные фигурки людей, неумело расставленные на крыльях ступеней.       Тела сумеречных ветров скользили в плотном воздухе и захлестывали голову навек забытой музыкой.       Сделала шаг, вспоминая ту странную дымящуюся легкость молодого тела, заставляющую мышцы сочится кровью. С лицом что-то происходило, что-то неуловимо, душаще прекрасное.       Не дожидаясь завершения движения, реальность сна свернулась и выбросила меня в сдавленное объятие театрального кресла. Посмотрела на сцену.       Братья Карамазовы.       Алеша, сухой и надломленный своим внутренним Богом…       Андрей с вином вместо крови и водородом огня под кожей…       И….       Конечно, мой старый король…. ведь тебя забыть я так и не смогла.       Теперь ты мстишь мне во снах.       Кофейные глаза выдернули знакомый костный профиль из толпы. Безумие сверкнуло косой улыбкой из-под пленки прокисшего белка.             Через полгода мой старый король застрелится, сперва перерезав горло десятку шлюх, похожих на меня.       Я свела его с ума. Двести лет назад это казалось таким простым… Просто позволь заглянуть в свои топкие глаза, подпирающие своды чужих мирозданий, и он больше никогда не вернется из страны диких цветочных тел.       Наверное, в последние секунды жизни его отмирающий мозг понял, наконец, кто стоит за сахарной маской, но было уже поздно.             Мой первый король…             Тогда каждое убийство было шедевром, настолько прекрасным и томным, что при виде распростертого тела сердце сжимало кровь, чтобы потом выплеснуть ее через дом отражений, через глаза, теперь уже потерявшие свет…. 04.       Музыка.       Звуки, подковавшие мои каблуки на заре жизни. Они расплавленным сургучом влились в глотку, заставляя открыть глаза.       На губах труп земли осел миделем.       - Ория?       - Нет, дядя Петя.       -Хватит ёрничать, - визгливые ноты шилом пронзили барабанную перепонку, превращая кожу превратиться в мозаику буквенных узлов, - Почему колдун еще жив?! У нас между прочим график, где твой старческий маразм и слабосилие не учтено!       Закрыла глаза, проваливаясь в вихрящийся омут запятых человеческих тел. Одна из них расплелась грязным пятном и теперь пробивалась между сочленением ресниц, каплями синего света застывая на щеках.       - Не понимаю… Он должен быть мертв….       - Так. Выпей таблетки от памяти и иди работать!             Встала, вцепившись в стенки коридора сознания, стараясь не замечать стреляющую горячую боль в ноге.       Сконцентрировавшись на одном из цветков, виднеющихся сквозь пальцы плесени, протянула руку через стену и вынула из бетона пистолет.       Заученным движением приставила дуло к виску, курок с треском вошел в утробу металла….       Щелчок…       Миг разбавленной звуком тишины…       Осечка….       Опять.       Смерть слишком любит таких, как я. Старых убийц, единственных в этом мире, кто еще умеет танцевать под дикие песни залетных ветров. 05.       Он пришел ко мне ночью. Ублюдочный сукин сын.       Каждое слово заставляло набухать глаза глянцем омерзения. Его тело захлебывалось чужой, украденной кровью.       Предложил убить колдуна.       Вспомнить смерть. Пряности и специи воздуха, которым вытерли кровь. Что-то иссохшее, выдохшееся из омута взгляда.       Помню, в тот миг я испытала чувство, истлевшее от старости и одиночества.             Удивление.             Слишком давно, полвека назад, я бросила эту жизнь. Остался лишь распадающийся ряд заношенных судеб, текущих за окнами, нити которых я иногда раскручиваю, засыпая.             Слишком давно заснули пули. Малярия их огня проела металл и ручьями песка осела на полу.             Но…             Ведь я - это я.             Слишком люблю болевые всплески и алые, скрепленные воздухом платки, чтобы отказаться от старой игры… 06.       Шла, вдыхая стеклянный воздух и теряя остатки тепла, запутавшиеся в отворотах воротника. Город развернул полотнища профилей чумных существ, оборачиваясь в ночь и украшая линялые волосы каплями звезд.       Во рту зажата сигарета, плотный низкий дым нимбом вьется вокруг головы. Левая рука сжимает пистолет, пальцы одеревенели от холода и потеряли чувствительность.             Сквозь дым выступила гнилая фигура женщины с огромными крыльями ворона. Львиные когти вцепились в тело фонаря, роняющего световые цветы слез.       Горгулья увидела меня и спикировала вниз, распространяя приторный аромат сгнивших цветов.             Три выстрела в голову.             Тело с глухим хрустом упало на мостовую, в объятия моря асфальта, который тут же начал жрать беззащитную плоть, утягивая ее в свой мир бесконечных отражений воды.             Сгорбленная ведьма смерила меня странным взглядом мясистых глаз и усмехнулась, обнажив желтые слабые зубы.             Старый, изъеденный метелью и ржой, оборотень неторопливо бежал за ее спиной.             Растянула неподатливые губы в ухмылке, почуяв чужую смерть. 07.       Вместо костей в ногу залили раскаленное железо, оно перетекает между волокнами мяса, разъедает плоть. В груди глухо скрежещет сердце, теряя ритм и меняя слова местами.             Наверное, я скоро умру.             С каждый месяцем становится все труднее заставлять работать тело, каждое движение совершается с кровавым надрывом мышц. Левая рука, почти оторванная сотню лет назад во время колесования, потеряла пластичность полностью. Зрение стало плоским и гибким, плавающим среди набросков людских тел.       Да… уже скоро…       Это должно меня … хм… огорчать. Но какая, к черту, разница…       Я уже видела ад. Он остался в глубине крестьянского огня и глазах ведьм.       Однажды кто-то показал мне рай. Тюрьму безгрешных душ. Потом человек умер, потерявшись в лабиринте трупов Второй мировой. Сын пережил отца на два года. Холера.       Я даже не помню, как их звали.             Зачем?             Зачем помнить мертвых… Их имена выцвели, стали сальными и темными, как старые знамена уставших империй.             Сигарета обожгла пальцы, сбивая мысли и меняя русло сознания.             Интересно, почему же этот … до сих пор жив…? В глазах быстро пронеслись выпущенные мной два часа назад свинцовые хвосты пуль… Шестнадцать. Я не промахиваюсь. Никогда. Даже во снах.             Хотя, нет…             Тело окостенело в ужасе. Вокруг ног сразу же захлестнулась лоза с присосками на мягкой брюшине.             Тот первый, погрязший в дугах безумия…       Я ведь стреляла в него, но пуля сумела убить лишь пленку стекла за спиной, стянутой корсетом выпирающих ребер.       О.       Ведь мертвые не умеют мстить? Ведь правда? Да? Дадададада?             Мертвые гниют в могилах. Мертвые не вселяются в чужие тела. Мертвые не могут искать своих убийц.             Мертвые мертвы.             Ведь правда? Ведь я не могла промахнуться снова? …. 08.       Остановилась, задыхаясь.       Мягкие пористые легкие, истончившиеся от воздуха, слиплись в бурый комок мокроты. В боку проворачивался тяжелый штырь, словно обновляя завод заснувших часов.       Он стоял вот здесь. Около святого, молящегося моста, помнящего, наверное, еще мою молодость.       Я была здесь. В болоте фонарного света, слившись с очертаньями металлического ствола.             Сквозь белые полосы рвался черный росчерк. След от молнии.             Чтобы убить колдуна нужно шестнадцать пуль.             Семь в сердце, в точку жизни болезненного, заклятого дьяволом тела.       Семь в голову, в дом стихий, в мешанину обрывков заклятий.       Две в руки, чтобы убить остатки магии, заиндевевшие на кончиках ногтях.             Промахнешься - получишь зомби. Гнилой сгусток тошнотворно мягкой плоти бредущий за твоей спиной. Постоянный запах свинца и злобы будет преследовать до конца жизни, удивительно короткой, постоянно упирающейся в горизонт его разлагающего тела, тающего гноем и нарывами мертвой плоти.             Но ведь я не промахиваюсь….             ДА?       ДАДАДА?             Случайно, подчиняясь рывку сознания, опустила глаза.       В углублении между камнями лежала пуля. Скорость луча солнца, закованная в броню рогов чертей.       АЛАН.       Почти закричала от ужаса, ступила назад, мир выскользнул из-под ног, всколыхнулся дымной завесой чьего-то плаща, пола ударила по затылку.       В черепе что-то надломилось и растеклось цветными пятнами по гортани. Кровь. Кровь трупа.       АЛАН.       Тусклые ошметки, отскобленные от луны, сложились в знакомую улыбку. Изо всей сил сжала виски, стараясь продавить кость внутрь и вырвать четыре слога, проклятых ангелом, живущим в остове тела.       АЛАН.       Хохот разорвал нёбо на длинные лоскуты белого мяса, воздух выдрал гортань. Все внутри заходилось от страшного гоготанья разума. Ребра сокращались как второе сердце и трещали, не справляясь с огненным жгутом дыхания, который потерялся в теле.       АЛАН.       Имя старого короля.       Оно грязным мазком желтого фосфора мерцало в ловушке глаза, кислотой разъедая сетчатку и вплетаясь внутрь черепа.       АЛАН.       Вспомнишь имя - вспомнишь жизнь. Вспомнишь улыбку и ритм шагов. Длинные рассыпчатые сумерки железных садов и небесные полосы рек. Жаркие огненные руки, с которых капает лунный свет, сжимающие твои запястья.       Трухлявое рассыпающееся тело наполнилось обрывками фраз, чьи трупы сделали губы солеными, скользкими и спотыкающимися.             Не помню… не должна… Его труп уже сгнил, он растащен жуками и падальщиками с мягкими размокшими подбрюшьями…             Имена зовут своих носителей, они вытаскивают их выбеленные орнаментов сосудов тела из Преисподней, оживляя старых героев разорванных пьес. И пустой зал снова наполняется трупным налетом лиц. И кто-то стучится за занавесью сведенных судорогой имен, готовя декорации и вспоминая старые слоги.             Медленно встала на четвереньки, мир танцевал, умоляюще заглядывая в глаза. Мозг разрывали на части клювы птиц. Кто-то шептал на ухо, обдавая затхлостью и пыльным безветрием: Это все бред. Просто совпадение. Мертвецы не мстят.             Почему именно сейчас? На исходе жизненных картин?       И именно он…       Господи, если ты еще слышишь меня, неужели он действительно меня любил? Этот дурак, актер забытых, смердящих ролей, вечный старик? Первый король…             Пальцы, покрывшиеся перчаткой инея, взяли в руки пулю. Мягкая, теплая внутренним огнем металла, сжатая как нераспустившийся цветок. Внутри серебро и сера.       Моя пуля. Моя роспись.       Я промахнулась.       И он… АЛАН… дадада … ждал этого мига почти 250 лет… Повторения цикла.       - Алан, - выхаркнула, признавая чужую победу.       Черная болотная мертвая кровь пошла горлом. 09.       Он жив. Не знаю как, не знаю зачем весь этот глупый спектакль, но эта мразь, запутавшая в переходах моего сердца, снова рядом.       И надо бежать, мозг требует ожесточенных движений, он крыльями обнял лопатки и тащит вверх, вырывая мышцы.       Нет сил даже дышать.       Я прожила свою жизнь, череду раскрошившихся сургучных печатей так и неоткрытых писем. Осталось лишь умереть.       Но эта старая шлюха не рассчитала замаха косы. Душа увертывается, превращаясь в осколок сумерек, заляпанный световыми факелами закатов. А тело остается тупое и жестокое в своем вечном неотступном движении.             Новая обойма. Один патрон в стволе.             В этом плевке жизни, который называется Городом, не найдется существа, не умеющего умирать от раскаленного хвоста кометы. 10.       Арка.       На какой-то миг показалось, что это застывшая слюда облаков, подпирающая небесный мир.       Кладбище.       Мир умоляющих, отрицающих глаз.       Хм… Умный мальчик.       Здесь я потеряю оттиск твоей сетчатки, поглощающей миры вокруг и выталкивающей их гнойной сукровицей.       Перешагнула черту земли, вечно обреченной на муки гниения, и ночные вихри сомкнулись за спиной, втягивая меня в мир вечного предрассветного волглого воздуха.       Вокруг - стеклянная степь, исписанная очертаниями забытых имен.       Тонкая поверхность каменной крошки вьется, иногда приподнимаясь в полудреме и смотря в сторону севера, зовя тела имперских метелей, которые укроют ее снеговым саваном.       Какой-то ангел, медленно пожираемый губами праха вокруг, оскалился, показывая гнилые зубы старого пьяницы.       Кладбище полнится, кишит тенями надгробий, сбиваясь, проваливаясь в чужую реальность и утягивая всех живых в мир равнодушных сожалений.       Вдалеке устало дышала свеча и слышались резкие глубокие звуки чужих голосов. Пошла на свет, петляя и пытаясь забыть, как он вскидывал бровь во время споров.             Цыгане, жгучие и яркие, вихрящиеся вечным движением цвета, толпой стояли вокруг гроба, отлитого из прожилок осенних садов.       Кто-то читал буквы, вырывая длинные связки слов из пресного тела пустой набожной книжки.       Взгляды, заплывая хищным разворотом радужки, уставшими плетьми спеленали горло.       Закрыла глаза.       За веки цеплялась только черная волглая хмарь, заворачивающая в себя звуки.             А в голове пульсировала, разрастаясь, мутными нитями крови стекая из носа, чужая ненужная жизнь.       Память все выталкивала и выталкивала какую-ту рвань, тряпки, провонявшие пылью и ересью, отрицанием собственного дрянного мирка.             Он, такой старый и жалкий, в театральном костюме, с птичьими перьями в волосах.       Отвратительно мягкий, податливый, как свечной воск. Каждое прикосновение его тонких пальцев отдается волной омерзения и тошноты в теле.       И взгляды других, такие невозможно, терзающе темные….             Утонув в собственной крови, забившей память, не заметила, как восточный налет тел цыган проталкивал меня вперед, к гробу. Из мешанины линий бархата, глаза вырезали знакомое лицо, застывшее в предсмертной гримасе.             Колдун.             Всей магией своего дряхлого и ссохшегося тела почувствовала, что где-то в перевернутом зеркале неба оживает дыхание колдовства.             Рванулась назад, разрывая ветхие сухожилья, утопая в топкости рифленого воздуха и ягодных брызгах собственной крови.             Рыхлые уксусные пальцы сжались в судороге движения, комкая выцветшую шкуру бархата. Глаза открылись, сдирая мягкую оболочку, вырывая из глубины белка сеть капилляров.             Мышцы горели, тело рыдало рунической вязью крови, текущей из пор треугольных морщин.             Колдун судорожно медленно, затравленно выдохнул и щелкнул пальцами, позволяя магии трупного инея обрести реальность.             Линия горизонта резко вспенилась в развороте, поглощая в свои нарисованные грани цыган, превращаясь в полосу ожившего света. Захлестнулась вокруг моего торса и потащила вперед к лицу с опустошенными, вытекшими вглубь черепа венами.             Слово рухнуло на плечи, вырвавшись из логова глотки священника, губы которого кривились в дергающейся усмешке:       - … ПРОСТИТЬСЯ.             Назад, назад… Уперлась в прах земли, превращая ноги в мешанину костей и плоти.             Колдун ухмылялся. Тонкий трос губ все вился и вился, тая спиралями на лице.             В грудь впился грай гроба.       Хрустнула грудина, складывая тело в поклоне. В глазах трепетали, отекая темные цветы.             Изуродованными пальцами, кости которых ощерились переломами острых углов, рванула из-за голенища старый охотничий нож, стонущий от голода и желания внезапных тяжелых смертей.             Чьи-то костистые руки, венцом опоясали голову… В ушах зрел, истекая соком свист металла. В воздух опрокинули запах старого затертого тиса…             Мертвое рыбье оплывшее лицо совсем близко. В смутных, грубо вырезанных зрачках отразился мой мир.             Я… такая молодая, почти девочка, закутанная в живые горящие светом витрин меха…       Он… уставший мужчина с выщербленными губами и тяжелыми ленивыми глазами…                   Всадила нож в его непростреленную руку.             Вопль смерти взвился в воздух.             Линия обвилась вокруг моего черепа и, ломая позвонки, притянула к нему. В последнем посмертном движении, храня усмешку, поцеловал меня в губы.             Холод черничной плоти втянул реальность в себя. 11.       Тело лишилось стержня, превращающего его из куска плоти в старое, избитое, вечно заряженное ружье.       Словно выдернули позвоночник.       Плоть обмякла, расслабляясь.             Мир качнулся, прогибаясь под тяжестью фигуры ангела-пьяницы, который издевательски отсалютовал, запустил руку в мою глотку и вырвал из плена ребер душу. Встряхнул и бросил вниз, в мир вечных черных метелей и тварей со свернувшейся кровью единорога вместо морды.             Тяжело, кроваво упала на бок. Волосы седой завесой тумана упали на глаза, позволяя ослепнуть хоть на миг.             Дыхание библейских страниц разлилось по душе, заливаясь в каждую щель и сплавляя обрывки бессвязных книжных видений.             Распределение начнется всего лишь через вечность. Это чуть больше мига. Это чуть меньше жизни. Хватит времени только для вдоха.             Чувствовала присутствие колдуна рядом. Приподнялась на руках, вспоминая свой старый оскал.             Смотрел сквозь узкий трепетный барьер миров на разлагающееся тело. Его душа тоже наливалась больным холерным светом утра, готовясь к отсеву.             Вдруг гроздь метелей передо мной взъярилась, подпрыгнула и оскалилась прорехой реальностей. Из нее выпрыгнуло что-то темное, изжеванное.       - Я ждал вас раньше.       Колдун перетек в сторону голоса, напряженно и заискивающе улыбаясь.       Голос.       Голосглосголос…       Он уже записан на одной из мягких плесневелых страниц памяти. Только вот рассудок боится прикоснуться к отсчетам книжных дат.       "Но, я надеюсь, задержка не повлечет расторжение сделки?"       Складка тьмы капюшона всколыхнулась, открывая лицо. Бессмысленное нагромождения иссушенных костей, обтянутое рифленой кожей. Линия губ исказилась, волнуясь и тяжело уходя в осторожной улыбке вверх.       - Конечно же…       Быстрое световое движение тонких, переломанных запястий. Сила вязкости и глянца, опрокинутых в спешке чернил, рванулась к колдуну. В потоке проскользнули странные звери, их тела захлестнулись вокруг шеи и торса алхимика, проникли внутрь через разрезы глаз, давя крик. Потом резко игристо вспенились и разорвали воск души на гирлянды цветных лент.             - …. повлечет. Наивный маленький засранец.             Закрыла глаза. Господи… помооооги… Проооошу… избавь…       Память воскресла. Она начала кормить разум кусками червивого сгнившего мяса.       Но в ней он оставался привычно старым, жалким, с вечной пенящейся усмешкой, свисающей на засаленных нитках с губ. И я боялась очнуться, разбив миражи.       Голос прокрался незаметно, сквозь тлеющую вуаль разложения внутренней сути.       - Ория.       Старое имя хлестнуло пощечиной. Оно несло в себе отпечатки сигарет, докуренных до фильтра, пустых восковых бутылок и пьяных оскалов.       Открываю глаза. Мне осталась лишь вечность.       Ублюдок. Я всегда ненавидела его. Своего первого короля. Он был грязной тошнотворной работой, после выполнения которой хочется повеситься от омерзения и чувства гадливости.       "Что долго ждал?"       Легкая улыбка, в глазницах метались седые тени и крошились зеркальные двойники мертвецов.       - Долго. Но, поверь, это того стоило. Твоя смерть… И знаешь, что главное? Ты все сделала сама.       Проваливалась в труху сетчатки. Земля засасывала, держалась лишь за вибрации воздуха. Душу звали. Ее рвали на части черти перекрестков дорог.       Ну же…       Ведь злодеи, те самые, из книжных потерянных пьес, всегда выхаркивают в лицо проигравшему свою правду.       Качнулся вперед, разбивая плечами окна миров. Эта реальность меняла его, заставляя вспомнить черное томное безумие, сдергивала остатки маскарада с лица.       - Нет, конечно, твоя… кончина не обошлась без моего участия. - Слова крошились по краям выгнутых букв, он говорил плотью пьес, выплескивал некогда заученные фразы. - В одно из своих пребываний в первой параллели реальности, я заказал тебя колдуну. Он, кстати, та еще мразь, заказ естественно принял.       Но ведь этого мало. Тебя убить не просто. Ты как персонаж из старого романа, сколько ни трави его ядом, сколько не скидывай с лестниц, а ему все нипочем.       Надо было выбить у тебя из-под ног землю, заставить вспоминать. Не поверишь, как интересно наблюдать за чужой агонией памяти. Ну да ладно…       Я закал, через посредника естественно, тебе колдуна. Ну а все остальное ты сделала сама… Согласилась на предложение агентства, желая усыпить свои муки… Муки никому не нужной, забытой жизни… Старых побед, настолько славных и приторных, что становится горько…       Я лишь подтолкнул тебя… Все остальное - случайность. Повторение цикла. Я ждал этого давно, ставя на доску разных врагов…       Замолк и опустил голову, скрывая глазницы черепа за редким веером пакли челки.       Мышцы языка отяжелели, покрылись жировым налетом. Выхаркнула кровью и воем.       "И где же твоя месть?"       Тлеющая усмешка в изломе огней набухающих глаз.       - Ооо… Она будет чуть позже. Ведь главным было заполучить твою душу…. 12.       Он изменился, мой старый король…       Видимо, смерть учит жестокости. Жестокости и злобе старых степных собак, вытканных ветром из пряности трав. Они бегут к клубку изорванных спутанных нитей цели, даже умерев.       Теперь ты демон империй востока, потерянный среди шерсти бесконечного травяного моря.             Божебоже… тябенеттебянет…             Он взял мою истлевающую, разламывающуюся на куски зова душу и вырвал из нее все наросты и опухоли жалких посмертных сил.             Дальше…             Дальше…             Путаюсь….             Все тяжелее и тяжелее вспоминать прошлое, картины разлетаются веером игральных карт, показывают мне все новые и новые расклады.             Там была девочка… на заднем сиденье машины….             …будущая я…             И отец, гнутая, скрученная тень человека за рулем…             Визг, такой непереносимо громкий, почти осязаемый, он резал воздух и тело, приказывая ему уворачиваться…             И крик…             …той девочки…             Ее мысли…. они голосами наполнили голову, теснясь и смещаясь…             И в тот миг, когда жизнь застыла, ища собственное отражение в переломах зеркальных глаз, когда ослабила сжатую ребрами душу, он перекинул сети аур, закрывая меня в теле девчонки…       Отца же оставил для себя, найдя в чужой душе собственную, навек утерянную жалость и размеренное легкое угасание.             Автокатастрофа.             Паралич. Шок такой силы, что темнота выцветает, всасывая в податливое брюхо собственный цвет, и линяет, пожирая переломившийся смысл жизни.             Превратилась в кусок мяса, отвратительно мягкого податливого пластилина, намазанного на меловые ломкие кости. Он закупорил меня в молодом онемевшем теле, приговаривая на долгое, невыносимо долгое угасание памяти. Растворяюсь в детском сказочном ужасе, забываюсь карандашными тошнотворными грезами. О… это медленная агония потери своей излюбленной маски. Маски любителя криков и ада. Сатаны с церковного витража.             Обречена навек смотреть в потолок на изломанные линии водяных подтеков. Смотреть на его улыбку. Теперь он часто улыбается. Тонкие губы закручиваются жгутом, наблюдая за тем, как я медленно срастаюсь с чужой душой. Он читает мне сказки, где мужчины, с темнотой востока вместо волос и рваной линией зрачка, готовы вернуться даже из опиума времен, лишь бы еще раз увидеть ее… Ребенок убежден, что сказочный принц снимет заклятье и все будет снова хорошо… А я постепенно забываю, что все герои умерли столетия назад…             Вечная агония. Моему королю доставляет удовольствие наблюдать, как из моих глаз исчезают последние обрывки понимания, заменяясь тупой животной доверчивостью.             Пробуждаюсь все реже и реже. Лишь ночами душа оживает, разрывая обручальное кольцо чужой оболочки. И тогда я думаю… думаю о том, что не смогу перебороть душу этого тела, потому что все силы забрал он.             А еще…       …иногда…       …когда он не слышит …       …когда уходит в собственную память, наслаждаясь триумфом…       …когда мир умирает, погрузившись в один бесконечный темный сон….             Я…       мечтаю…       о…       своей…       Мести.