Поиск. Их игры.

Поиск. Их игры. Автор: Мерцающая 12-14 июня 2006 г. Время дачное, бесконечное копирование запрещено Бессмысленности.        Все вокруг превратилось в утомительно скользящий песок.       Пальцы стали осторожны и медлительны, они покружены в вечный слезливый воздух.       Виртуозно научился мучить себя, доводя тело до исступленного надрывного бреда, заставляя остатки разума вытекать кровью и серебром из носа.       Научился искать тебя.       Везде.       В прокисшем осадке отжатого солнечного света на случайном женском лице.       В оболочке отреза подола неузнанного платья, мелькнувшего за углом.       В нервном узле чужой патоки волос.       Но я никогда не найду тебя, ведь образ, вытатуированный в белке, уже давно расплылся, обратясь в смутную какофонию цвета. Из всего твоего облика, из всех лет, проведенных в цедре твоего тела, я запомнил только тонкие рыбьи пальцы, до судорог сжимающие томик Набокова, любимого до горькой безысходности.       И теперь, подчиняясь немым выдохам памяти, я часто останавливаюсь у витрин книжных магазинов в тщетной надежде по отблескам утомленных фар в стекле вспомнить тебя всю…       Ощущаю всей своей тенью, вырезанной из картонного волка, что поиск бессмысленен и глуп по-детски, что ты уже давно догниваешь в земле, но сделать с собой ничего не могу…       Раз, два, три, четыре, пять…       Я иду тебя искать…       В бесконечном преломлении отражений зеркала выплыли, медленно очищаясь от сухой корочки сна, глаза с тяжелыми венозными веками. Лицо терялось, скользило по контурам рамы, проваливаясь все глубже в стеклянный отсвет.       Долго смотрел на остатки себя, зажатые между глазами и острыми зазубренными скулами. Потом оскалился несуществующим ртом и сбежал, вынырнув из ледяного воздушного обруча.       В комнате, в складке зернистой портьеры увидел переплет напряженных пальцев, почти вспомнил тебя, рванулся, но торшер рядом зажегся, вырыгнув светом реальность.       - Доброй ночи. Проснулся?       Плоский восковой овал податливого, завернутого по краям лица. Волосы ржавой короной вцепились в водянистые кости головы. Большое пресное тело, вечно испуганное чем-то стояло в углу, позволяя глазам наблюдать за вечерним проспектом.       - Антип вернулся?       Тело покачало головой, стыдливо отводя потный махорочный взгляд.       Вспомнил, что забыл одеться.       Имя свое я забыл еще раньше, чем тебя. Помню, долго искал, шарил в стыках слов, ощупывал их языком, дробил зубами и смачивал слюной. Подходящего сцепления не нашел и в какой-то слепой дерганой злобе назвался первым услышанным словом….       Вельвет. Самое оно для собаки.       В первом часу пришел Антип. Раздраженно стучал в дверь ногой, таща на плечах тело кого-то молодого, глубокого, закутанного в велюровую отделку кожу. У таких очень вкусное мясо… с артериальной оторочкой и такими тянущимися жилками… Разум поехал в сторону, вываливаясь из черепной коробки. Последнее что запомнил - невыносимо звонкий и веселый хруст одновременно переломившихся костей и что человеком, привязанном к столу, была не ты - слишком высок и ясен крик.       Антип нажравшись, завернув свое длинное тощее тело в странный узел, топорщащийся костяными пальцами, дремал в глубоком кресле. Тонкие жесткие ноздри раздувались, жадно втягивая воздух, стараясь вытравить из него последнюю распыленную кровь.       Комната влажно мерцала электрическим светом, который соскальзывал со стен, не умея зацепиться за невнятный рисунок обоев. Глазам было больно и грязно, плотно набитое свежим мясом тело волновалось и рвалось в яблочную немоту городской ночи.       На кухне, моя пол, стояла на коленях большая усталая женщина с воспаленными от бессонницы глазами.       Услышав мои шаги, она, улыбнувшись, подняла глаза и молча смотрела на мое пустое лицо, теребя в руках тряпку, пропитанную лежалой усохшей кровью.       - Я за картошкой схожу. Там нет ведь?       - Конечно, Вельвет. Только куртку одень, Антип говорил там холодно.       Говорят, все трое ее сыновей лежат сейчас глубоко в омуте морозной пыли с вырванными хребтами… и шепчутся с тобой.       Они часто приходят ко мне, немые, в багровом разливе изувеченных жизней и молча смотрят, пытаясь уловить еще что-то кроме светящихся бессмысленных глаз. Но я могу им дать только вечный отглаженный воздух этой квартиры на втором этаже, все остальное украли ветер и твои пальцы.       Раньше их было много, злобные и тихие, они сидели на кухне, захлебываясь пепельным рассыпчатым дымом, стояли на балконе, запутавшись в веревках дождя, толпились у окна… Потом ушли куда-то, костями прощелкав между моих пальцев, не оставив следа.       Город медленно дышал диафрагмой замерзшей дороги, выжигая мгновенные поземочные меты на занемелом теле.       Скользили и рвались в разные стороны ноги, из глотки леденелым огнем вырывались клубы пара.       В запертой горсти света проявились два свечных силуэта. Шел дальше, по-бычьи наклонив голову, стараясь ветхой преградой челки отгородиться от очевидного.       Когда девичья рука легла на плечо, и свистящий голос сказал что-то грязно смешное, развернулся на каблуках и килограммом гнили ударил по чужому заляпанному лицу.       Второй вспрыгнул на спину, пригибая к асфальту, попытался впиться в шею.       Превратился, оборачивая вокруг себя весь мир, захлебываясь илом шерсти и вкусом волчьих зубов.       Почувствовав рядом пропревшее мясо, принялся жадно разрывать его на части. В теле - буйство дервенелых судорожных сил. В глазах - яркими каскадами зазеркалья разлетаются твои образа.       Искореженное тело слабо шевелилось, молельно вынося руку вперед.       Вдруг в брюхе что-то широко лопнуло, выплеснулось неясным контуром на мостовую. Вместо боли - пьяный алым оскал. Прыгнул, кольцом распрямившись, прямо в обод остистых нимбов второго, широким лбом толкнув грудную сваю. Вампир качнулся назад, проваливаясь куда-то в прореху сведенных ладоней проулка.       От топкого мяса жгло небо и рябило в глазах, с трудом поднялся, чувствуя, как кожа и мускулы истошно трещат и елозят, стремясь сомкнуться.       Помню чувство и фразу. Неяркий шепот медовых губ: "Это пчелы поют" и мулине растянутого смеха. Сказочный взрыв огненного и топкого в голове.       Открыл сонный Антип с лицом истекающим дымом собственного цыганского взгляда. Провинтив кожу металлической проволокой морщин, смотрел на продранную на животе куртку.       - Охамели. Я сейчас позвоню…       - Я убил одного…. одну.       …Тебя?       Память молчи.       Антип резко, по-детски небрежно в испуге скомкал лицо, задохнулся и, отпуская себя, постарел и усох.       - Они же…       Случайно поймал один из бессвязных полунемых моих взглядов.       Я был наполнен тишиной упавших ножей, нес ее, бережно охраняя ребрами, уже несколько десяток лет.       В неувядающей свечной холере, исторгая нутро, все скопившуюся в складках кровь и слизь, я закричал.       Квартира гоготала, трещала и лаяла на разные голоса, причудливо искажающиеся в тени. Они пришли почти все. Мои некрещеные забытые дети. Стая оголодалых созвездий, в мишуре звездных соплей.       Женщины с восточными раскосыми глазами и кривыми, вывороченными зубами, пальцы которых с такой силой сдавливали окурки, что пропарывали кожу. Ребята, бутылочные, с бледными редкими волосами и горчичным дыханием. Мужчины с миллионом живых черных пальцев на слабом черепе.       Мать мертвецов металась среди них, разнося что-то на подносах, и все улыбалась, улыбалась, разрывая пухлые волглые губы.       Дети спорили между собой, изредка гортанно вскрикивая и вздергиваясь всем телом, потом быстро смотрели на меня и, жадно облизываясь, продолжали крик.       Я сидел на кухне, пил что-то с вялыми шариками, лопающимися на деснах, и мечтал о тебе, пальцевым ковром и Набоковым отгородившись от всех.       Вдруг гадкая мысль, исходящая рвотой, шепнула в острое ухо: Может, ты уже видел ее и не узнал? Как думаешь, Вельвет?       Глаза, вдохнув ее смрад, отрицали. Узнал бы, не смог не узнать. Очень мягкие чувства, вызываемые всем ее существом, холод длинных ногтей, касающихся щек…       - Орию-то того…       - Добили все-таки, какому-то черту, видно, сильно свербило….       - И не…       Оконное стекло взвизгнуло, лязгнуло нутром и успокоилось, оставив кровавый развод. Голубь.       И тут же все потекло, завязло как муха в клею, немо рванулось. Прямо из прозрачных складок впрыгнули внутрь.       Стакан из разомкнувшихся пальцев начал падать и никак не мог успеть разбиться.       Дети рванулись на встречу, красиво, оживив внутри второй горизонт. Кто-то сразу упал, сцепившись с сухими костями, обтянутыми корсажной кожей.       Справа от меня мать махнула рукой и стекло, через которое они шли, развернулось ковром летящих граней.       Я больше не кричал и не звал. Просто сдался, предоставив остальное моей изрезанной тени.       Мои дети, сцепившись в любовном объятье с вампирами, лежали вокруг, полуобращенные, вывороченные наизнанку сухими руками. В мою грудь что-то вкручивалось с усердием червя, наматывая внутренности на ось. С огромным трудом перевел глаза. Кто-то в опухоли черных завитых соцветий, рыдал и все проворачивал в моем животе серебряный штырь.       Ударил наотмашь лапой. Существо перевернулось, исходя глоточным застоялым гноем. Глаза в топленом серебре. И очень узкие кисти. Мятная кожа.       - Ты?!       Смотрела, сотрясаясь от беззвучного раздирающего изнутри чада.       - Так ты…?!       Не могла вспомнить, утонув в своем бессмертии, растворенном в чужой блевотине.       Внутри, на секунду превращаясь в кубики вырванного тела и органов, очнулась злоба. Вырвал из ее набоковских рук серебряный штырь и всадил прямо в глотку. Потом, истончаясь дыханьем, смотрел, как она корчится.       - Тварьтварьтварьсдохни       Потом чьи-то жилистые руки подхватили меня, закружили, что-то шептали, болезненно сжимали раны, разжимали зубы, ломающие свою мягкую плоть.       Но мне было уже все равно.       Я нашел.