Сверх всякой меры

I

– Я сплю и вижу, что в комнате никого. Я слышу монотонный звон – точно играет музыкальная шкатулка или шарманка – и оглядываюсь, чтобы определить, откуда исходит звук.

Я в спальне. Тяжелые портьеры закрывают окна, царит непроглядная тьма, но я чувствую, что вся мебель здесь антикварная – думаю, поздней Викторианской эпохи. Вот огромная кровать с пологом на четырех столбиках, полог опущен. У кровати стоит маленький ночной столик, на нем горит свеча. Кажется, именно отсюда доносится музыка.

Я иду через комнату к кровати, останавливаюсь рядом с ней и вижу золотые часы, лежащие на ночном столике возле подсвечника. Я понимаю, что мелодию музыкальной шкатулки наигрывают часы. Это старинный карманный брегет, у которого открывается крышка. Сейчас она открыта, и я вижу, что стрелки стоят почти на полуночи. Я чувствую, что внутри, на крышке часов, должен быть портрет, и беру их, чтобы посмотреть на него.

Миниатюру скрывает красное пятно. Это свежая кровь.

Я, испугавшись, вскидываю взгляд. Показавшаяся из-за полога рука отдергивает его.

И тут я просыпаюсь.

– Браво! – зааплодировал кто-то.

Лизетт на миг нахмурилась, но тут же поняла, что комментарий обращен не к ней, а к кому-то, стоящему среди болтающей в галерее толпы. Она отпила шампанского. Надо быть чуть сдержаннее, или немного пьянее, или вообще никогда не заговаривать о снах.

– Что вы думаете об этом, доктор Магнус?

«Ковент-Гарден» торжественно открывал новый сезон. Совершенно новый. Почтенный фруктовый, овощной и цветочный рынок, спасенный от сноса, вновь восстал после реставрации в виде просторной аллеи для гуляния со множеством дорогих магазинчиков и галерей: «Новый покупательский опыт Лондона». Лизетт подумала, что смешение викторианской обстановки и ультрамодных «лавочек» породило довольно жалкого ублюдка. Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов.[1] Интересно, что могли сотворить из старого рыбного рынка Биллинсгейт, если бы SAVE[2] выиграло борьбу за сохранение этой достопримечательности, что сейчас кажется невероятным.

– А этот ваш сон, мисс Сэйриг, он повторяется периодически?

Она попыталась разглядеть в бледно-голубых глазах доктора Магнуса интерес или скептицизм, но они ничего ей не сказали.

– Довольно-таки периодически.

«Настолько, что я рассказала о нем Даниэль», – закончила она про себя. Даниэль Борланд делила с ней квартиру – она перестала называть свое жилище апартаментами даже мысленно – в одном из домиков в Блумсбери, откуда рукой подать до Лондонского университета. Галерея была проектом Майтланда Реддинга; Даниэль – тоже. То ли Майтланд действительно хотел превратить роль галерейщика в профессию, то ли просто вознамерился предоставить выставочные места своим друзьям, обладающим не всегда очевидными талантами, – сие не обсуждалось. Но его галерея в Найтсбридже, несомненно, процветала, а это что-то да значило.

– И как часто? – Доктор Магнус поднес бокал к окаймленным светлыми кудрями бороды губам. Он пил только воду «Перье» и пользовался бокалом лишь для вида.

– Не знаю. Он повторялся с полдюжины раз, если вспоминать с самого детства. И еще столько же после моего прибытия в Лондон.

– Даниэль упомянула, что вы студентка Лондонского университета, не так ли?

– Правильно. Изучаю искусство. Я стипендиатка. Даниэль время от времени подрабатывала моделью – сейчас Лизетт была уверена, что исключительно из тяги демонстрировать кому-то свое тело, а не из-за финансовой необходимости, – и когда приглушенные богохульства по поводу оброненной кисти выявили общее культурное наследие Америки, парочка émigrés[3] закатилась в паб, чтобы обменяться новостями и идеями. Лизетт и помыслить не могла о комнате возле Музея, а соседка Даниэль только что удрала на континент, не заплатив за два месяца. К закрытию пивнушки все устроилось.

– Как поживает твой стакан?

Отыскавшая их в толпе Даниэль насмешливо тряхнула головой и наполнила бокал Лизетт прежде, чем та успела прикрыть его ладонью.

– А ваш, доктор Магнус?

– Спасибо, неплохо.

– Даниэль, позвольте предложить вам руку? – Майтланд очаровал их обеих, обращаясь с девушками как с хозяйками открытия.

– Чушь, дорогой. Когда увидишь, что я начинаю задыхаться от жары, вызывай подмогу. А пока не давай доктору Магнусу прибиться к другой компании.

И Даниэль свинтила вместе со своей бутылкой шампанского и со своей улыбкой. В галерее, окрещенной в честь Ричарда Бартона[4] (а не в честь Лиз Тэйлор, что не уставала подчеркивать Даниэль, каждый раз после этого хохоча) «Всякое бывает», толпились друзья и доброжелатели – как и в большинстве магазинчиков сегодня вечером. Там и тут проходили частные вечеринки с вечерними платьями и шампанским, вытеснившие глазеющих и фотографирующих туристов. Лизетт и Даниэль обе облачились в слишком тесно облегающие тела крепдешиновые платья, в которых могли бы сойти за сестер: зеленоглазая блондинка Лизетт с личиком, припорошенным веснушками, и кареглазая брюнетка Даниэль, привыкшая к излюбленному лондонскими женщинами густому макияжу; обе – высокие, но не кажущиеся нескладными, со схожими фигурами – достаточно схожими, чтобы носить одежду друг дружки.

– Должно быть, довольно огорчительно видеть один И тот же кошмар снова и снова, – напомнил доктор Магнус.

– Я вижу и другие кошмарные сны. Некоторые повторяются, некоторые нет. Одинаково лишь то, что после них я просыпаюсь, чувствуя себя так, словно меня протащили сквозь какой-нибудь старый хаммеровский фильм.[5]

– Значит, до недавнего времени подобные кошмары вас не слишком тревожили?

– Не слишком. Мое пребывание в Лондоне как будто привело в действие некий спусковой механизм. Полагаю, это все беспокойство из-за жизни в чужом городе.

Она была подавлена настолько, что даже таскала у Даниэль пилюли, надеясь обрести сон без сновидений.

– Значит, вы в Лондоне впервые, мисс Сэйриг?

– Да. – Но, чтобы не показаться типичной американской студенткой, она добавила: – Хотя моя семья из Англии.

– Ваши родители?

– Родители моей матери из Лондона. Они эмигрировали в Штаты сразу после Первой мировой.

– Тогда ваш приезд сюда можно назвать в некотором роде возвращением домой.

– Не совсем. Я первая из нашего семейства пересекла океан. И я не помню родителей матери. Бабушка Кесвик умерла в то утро, когда я родилась. – «С чем мать так и не смогла смириться», – добавила про себя Лизетт.

– А вы консультировались с врачом по поводу этих кошмаров?

– Боюсь, с вашей Национальной службой здоровья мне не справиться. – Лизетт поморщилась, вспомнив о той ночи, когда она пыталась объяснить интерну-пакистанцу, почему она хочет принимать снотворное.

Внезапно девушка сообразила, что ее слова могли оскорбить доктора Магнуса, хотя, впрочем, он не выглядел человеком, одобряющим систему государственного медицинского обслуживания. Вежливый, изысканный, явно отлично чувствующий себя в официальном вечернем наряде, он напоминал ей чем-то отрастившего бороду Питера Кашинга.[6] «Входит Кристофер Ли[7] в черной пелерине», – подумала она, взглянув на дверь. Если уж на то пошло, она не была абсолютно уверена в том, что за тип этот доктор Магнус. Даниэль настояла, чтобы она поговорила с ним, и, весьма вероятно, принудила Майтланда пригласить его на частное открытие: «Он такой проницательный! И написал кучу книг о снах и подсознании – написал, а не просто повторил другими словами глупости Фрейда!»

– Долго вы пробудете в Лондоне, мисс Сэйриг?

– По крайней мере до конца года.

– Довольно долго. Я бы не стал уповать на пословицу «поживем – увидим». В Сан-Франциско вы вернетесь не скоро, а исчезнут ли там ваши кошмары или нет – неизвестно, вы согласны? Они не слишком приятны, и вы должны позаботиться о себе.

Лизетт не ответила. Она не говорила доктору Магнусу, что приехала из Сан-Франциско. Значит, Даниэль уже беседовала с ним о ней.

Доктор Магнус изящным жестом извлек из кармана визитку и сдержанно предложил ее девушке.

– Я буду только рад в будущем заняться вашей проблемой на профессиональном уровне, если вы пожелаете.

– Не думаю, что это стоит…

– Ну конечно стоит, дорогая моя. Иначе о чем толковать? Итак, возможно, в следующий вторник? Какое время вас устраивает?

Лизетт сунула визитную карточку доктора в сумочку. Ладно, возможно, она хотя бы сэкономит на барбитуратах.

– В три?

– Договорились, значит, в три.
II

В коридоре царил полумрак, и Лизетт шагала по нему с некоторым трепетом, торопливо, приподняв подол ночной сорочки так, чтобы он не соприкасался с зернистой грязью под ее босыми ногами. Отслаивающуюся коросту обоев испещряли проказные язвы штукатурки, а когда она поднесла свечу ближе, выбоины и царапины на стенах показались ей тревожаще неслучайными. Фигура девушки отбрасывала на пятнистую поверхность двойную тень: одна, искривившись, наклонилась вперед, другая легла за спиной.

Часть коридора занимало большое, в полный рост, зеркало, и Лизетт остановилась, изучая свое отражение – испуганное лицо, растрепанные волосы. Какая странная ночная рубашка – бледная, шелковая, с воланами, старомодная, – девушка не помнила, как надевала ее. Не знала она и того, как очутилась в этом месте.

Отражение озадачило ее. Волосы казались длиннее, чем должны быть, локоны свисали до самой груди. Точеные черты, выступающий подбородок, прямой нос – лицо принадлежало ей, но такого выражения у нее никогда не было: губы полнее, чувственнее, краснее и ярче, чем ее блеск для губ; зубы ровные, белоснежные. Зеленые глаза по-кошачьи жестоки, в них горит острая жажда.

Лизетт отпустила оборки сорочки и удивленно потянулась к отражению. Пальцы ее прошли сквозь стекло и прикоснулись к лицу за ним.

Нет, это не зеркало. Это вход. Вход в склеп.

Пальцы отражения, приблизившиеся к ее лицу, вцепились девушке в волосы, притягивая ее к зеркалу. Холодные как лед губы впились в ее уста. Сырое дыхание могилы потекло в рот девушки.

Лизетт забилась в смертельных объятиях, чувствуя, как рвется из ее груди крик…

…и проснулась – ее трясла Даниэль.
III

Визитная карточка гласила: «Доктор Ингмар Магнус». После имени стояло простое слово «Консультации» и адрес: Кенсингтон. Ну во всяком случае не Харлей-стрит.[8] Лизетт в сотый раз рассматривала ее, шагая по Кенсингтон-Черч-стрит от станции Ноттинг-Хилл-гейт. Ни намека на то, что это за врач, ни какого рода консультации он дает; информация смутная, значит, дело темное, – без сомнения, это затеяно, чтобы провести лицензионное законодательство.

Даниэль ссудила ей одну из книг доктора – почитать. Труд назывался «Самоперерождение» и был выпущен одним из мелких ученых издательств, которые сгрудились вокруг Британского музея. Лизетт обнаружила в книге жуткую melange[9] оккультной философии и экстремистской теории – и то и другое, очевидно, имело отношение к реинкарнации – и захлопнула ее после первой же главы. Она решила не идти на назначенную встречу, но ее воскресный кошмар придал силу настойчивости Даниэль.

Лизетт надела просторную шелковую блузку, французские джинсы и сандалии с ремешками, охватывающими лодыжку и завязывающимися под самыми коленками. Жаркое летнее марево грозило дождем – если серые небеса разверзнутся, придется бежать. Она свернула на Холланд-стрит и миновала недавно закрывшийся книжный магазин «Равноденствие», в котором Даниэль покупала различные труды Алистера Кроули.[10] Ряд задних улочек – она сверилась с картой Центрального Лондона – привел ее к скромным, но респектабельным кирпичным домам девятнадцатого века, теперь переделанным в офисы и квартиры. Она сверила номер на латунной табличке с визиткой, вдохнула поглубже и вошла.

Лизетт даже не предполагала, чего ожидать. Зная кое-кого из друзей Даниэль, она не удивилась бы, встреть ее облака благовоний, восточная музыка, сектанты в балахонах. Однако вместо этого она обнаружила разочаровывающе светскую приемную, маленькую, но богато обставленную, в которой хорошенькая секретарша евразийской внешности поинтересовалась ее именем и передала его кому-то по интеркому. Лизетт заметила, что в приемной не было других – пациентов? клиентов? Она кинула взгляд на часы и убедилась, что на несколько минут опоздала.

– Пожалуйста, проходите, мисс Сэйриг. – Доктор Магнус вышел из своего кабинета и пригласил ее внутрь.

Пару лет назад Лизетт по требованию родителей короткое время посещала психиатра, и кабинет доктора Магнуса очень напоминал тот – начиная с изысканной, расслабляющей обстановки, множества полок с научными книгами и кончая традиционной кушеткой психоаналитика. Она села на стул, стоящий возле современного стола, на котором царил полный порядок, а доктор Магнус удобно устроился напротив нее в кожаном крутящемся кресле.

– Я едва не не пришла, – начала Лизетт несколько агрессивно.

– Я рад, что вы решили прийти, – обнадеживающе улыбнулся доктор Магнус. – Не надо быть специалистом и иметь наметанный глаз, чтобы увидеть, что вас что-то тревожит. Когда подсознание пытается заговорить с нами, глупо игнорировать его послания.

– Имеете в виду, что я съезжаю с катушек?

– Уверен, это должно беспокоить вас, дорогая моя. Однако очень часто сны, подобные вашим, являются симптомом появления нового уровня самосознания – вроде растущей душевной боли, если пожелаете, – и их в любом случае не надо рассматривать как негативный опыт. Они причиняют вам страдания только потому, что вы их не понимаете, – так ребенка, которого держат в неведении и в котором подавляют сексуальный инстинкт, пугают перемены половой зрелости. Если вы согласитесь сотрудничать, я надеюсь помочь вам понять перемены вашего растущего самосознания, ибо только лишь через полное осмысление своего «я» личность может достичь совершенства и истинной внутренней гармонии.

– Боюсь, я не могу позволить подвергнуть себя глубинному психоанализу прямо сейчас.

– Позвольте мне подчеркнуть, что я не предлагаю психоанализа; я ни в малейшей степени не считаю вас неврастеником, мисс Сэйриг. Но я настоятельно советую вам исследовать ваше бессознательное – и открыть саму себя в полном объеме. Моя задача – лишь вести вас по дороге вашего самооткрытия, и за эту привилегию я не взимаю платы.

– Я и не подозревала, что Национальная служба здоровья настольно всестороння.

Доктор Магнус негромко рассмеялся:

– Ну конечно же нет. Мою работу поддерживают частные фонды. Немало людей желает узнать правду о нашем существовании, найти ответы там, где банальные ученые пока еще даже не обнаружили вопросов. В этом отношении я просто еще один наемный исследователь, и результаты моих трудов становятся доступны тем, кто делит с нами стремление увидеть то, что выходит за тесные рамки современной науки.

Он показал на ряды книжных полок позади стола. На множестве корешков значилось его имя.

– Вы намереваетесь написать обо мне книгу? – Лизетт надеялась, что в ее голосе позвучала отчетливая нота протеста.

– Вполне возможно, что я захочу записать кое-что из того, что мы с вами вместе откроем, дорогая моя. Но выборочно и, излишне говорить, только с вашего позволения.

– Мои сны. – Лизетт вспомнила книгу доктора Магнуса, которую она пыталась читать. – Вы рассматриваете их как свидетельство некой предыдущей инкарнации?

– Возможно. Нельзя сказать наверняка, пока мы не исследуем их подробно. А что, идея реинкарнации на ваш вкус, мисс Сэйриг, слишком отдает оккультизмом? В более общепринятых терминах мы можем говорить об архетипах Юнга, генетической памяти или ментальной телепатии. Тот факт, что у этого феномена столько названий, еще раз доказывает, что сны о предыдущем существовании – реальная часть нашего подсознания. Невозможно отрицать, что множество людей имели такой опыт – в снах или под гипнозом в них пробуждались воспоминания, никак не связанные с их личными переживаниями. Верите ли вы в бессмертную душу, покидающую физическое тело после смерти, чтобы возродиться в живом эмбрионе, или предпочитаете приписывать все наследственной памяти, записанной в ДНК, или находите какое-либо иное объяснение – этот феномен весьма реален и не раз наблюдался в ходе истории.

Как правило, память о прошлом существовании целиком похоронена в бессознательном. Почти каждый когда-нибудь испытывал чувство déjà vu.[11] Субъекты под гипнозом говорят на языках и древних диалектах, которые неизвестны их сознанию, они в подробностях излагают детали своих прошлых жизней. В некоторых случаях скрытые воспоминания прорываются в снах; обычно это память о каком-то тягостном эмоциональном опыте, слишком сильном, чтобы оставаться похороненным в глубинах разума. Я полагаю, ваши кошмары именно такого рода – тот факт, что они повторяются регулярно, свидетельствуют о несомненной важности событий, к которым они относятся.

Лизетт захотелось закурить; с этими британскими ценами она почти перестала покупать сигареты, а, судя по отсутствию здесь пепельниц, доктор Магнус принадлежал к стану некурящих.

– Но почему эти кошмары лишь недавно стали проблемой?

– Думаю, я могу это довольно легко объяснить. Ваши предки родом из Лондона. Сны стали проблемой после вашего прибытия в Лондон. Хотя обычно трудно определить взаимосвязь субъекта со вспоминаемым существованием, время и сила ваших возвращений в снах указывает на то, что вы можете являться реинкарнацией кого-то – возможно, вашей прародительницы, которая жила здесь, в Лондоне, в прошлом веке.

– В таком случае кошмары должны прекратиться, когда я вернусь в Штаты.

– Необязательно. Раз уж дверь в подсознание открылась, затворить ее вновь не так-то просто. Более того, вы говорите, что видели такие же сны и до прибытия сюда, пусть и реже. Я бы предположил, что то, что вы переживаете, – это естественный процесс; скрытая часть вашей сущности ищет выход, возможность выразить себя, и неразумно отвергать этого призрачного незнакомца в себе. Я мог бы поспорить, что ваш приезд в Лондон – не просто случайное стечение обстоятельств, что ваше решение учиться здесь предопределено той частью вас, которая прорывается в снах.

Лизетт подумала, что пока не готова принять подобное объяснение.

– И что вы предлагаете?

Доктор Магнус свел руки – аккуратно, точно молящийся епископ.

– Вас подвергали когда-нибудь гипнозу?

– Нет. – И тут же девушка пожалела, что произнесла это короткое слово по буквам.

– В большинстве случаев, подобных вашему, гипноз оказывается необычайно эффективен, дорогая моя. Пожалуйста, попробуйте выбросить из головы нелепые домыслы и абсурдные суеверия, обычно приписываемые гипнозу досужим мнением. Гипноз – не более чем техника, посредством которой мы можем высвободить в полном объеме подсознание, избавившись от бесчисленных искусственных барьеров, которые делают нас чужими для нас самих.

– Вы хотите меня загипнотизировать?! – Британская интонация превратила утверждение и в вопрос, и в протест разом.

– Конечно – но только при вашем добровольном сотрудничестве. Полагаю, так будет лучше. Путем регрессивного гипноза мы сможем выявить значение тревожащих вас снов, найти тень незнакомки внутри вашей личности. Помните – это часть вас взывает к вам, стремится к сознательному выражению. Только посредством полного осознания чьей-то индивидуальности, идентичности внутреннего и внешнего «я», достигаются истинное спокойствие и уравновешенность. Узнайте себя – и найдете мир.

– Узнать себя?

– Правильно. Отбросьте ложное чувство вины, мисс Сэйриг. Вами не завладела чужая враждебная сила. Эти сны, эти воспоминания об ином существовании – это все вы.
IV

– Сегодня ко мне пристал какой-то чертов извращенец, – доверительно сообщила Лизетт.

– В подземке? – Даниэль стояла на цыпочках, роясь на верхней полке их книжного шкафа.

Она только что приняла душ и расхаживала в одной шнурованной футболочке и трусиках-шортах – кникерах, как их называют в здешних магазинах, – изящно подчеркивающих ее скульптурной формы ягодицы.

– В Кенсингтоне. После того, как я покинула офис доктора Магнуса.

Лизетт валялась на кровати в старой сатиновой комбинации, которую нашла в лавочке на Черч-стрит. Они пили «Бристол Крим»[12] из рюмок для бренди. Девушки любили такие вечера, которые проводили не в компании всевозможных друзей Даниэль.

– Я шла по Холланд-стрит, а это жалкое ничтожество в полном панковском облачении прижало физиономию к двери бывшего магазина «Равноденствие». Я мельком взглянула на него, проходя мимо, а зря – он, должно быть, заметил мое отражение в стекле, потому что вдруг развернулся, уставился на меня и воскликнул: «Роднуля! Какой приятный сюрприз!»

Лизетт хлебнула хересу.

– Ну вот. Я наградила его самым суровым взглядом, на какой только способна, но, можешь ли ты поверить, этот тип продолжал стоять, лыбясь так, точно знает меня, а когда я заорала: «Отвали!» – с моим американским акцентом, он так и застыл на месте, разинув рот.

– Ага, вот она, – провозгласила Даниэль. – Я поставила ее рядом с «Теряемся из виду» Роланда Франклина – ты обязательно должна это прочесть. Надо как-нибудь не забыть вернуть ее тому симпатичному писателю из Ливерпуля, который мне ее одолжил.

Она уютно устроилась возле Лизетт на кушетке, сунула ей слегка испачканную и помятую книгу в бумажной обложке и снова взяла свою рюмку с хересом. Книга называлась «Новые дворцы: свидетельства бесконечности», автор – доктор Ингмар Магнус, собственноручно оставивший на форзаце трогательное посвящение Даниэль.

– Первое издание. В последующих отсутствуют две главы – понятия не имею почему. В них говорится о сеансах, которые он описывал тебе.

– Он хочет вставить меня в одну из своих книг. – Лизетт посмотрела на соседку с хитрецой. – Может ли женщина доверять мужчине, который пишет столь пылкие посвящения, когда он желает ее загипнотизировать?

– Доктор Магнус – настоящий джентльмен, – несколько раздраженно заверила подругу Даниэль. – Он выдающийся ученый и полностью поглощен своими исследованиями. И, кроме того, я несколько раз позволяла ему загипнотизировать себя.

– Я этого не знала. А зачем?

– Доктор Магнус вечно ищет подходящих субъектов. Я восхищалась его работой и, когда встретила его на одной вечеринке, сама предложила подвергнуться гипнозу.

– И что произошло?

– Боюсь, ничего, что стоило бы описания. – Голос Даниэль звучал так, как будто она завидовала Лизетт. – Он сказал, что я либо очень цельная личность, либо мои прошлые жизни погребены слишком глубоко. Такое часто случается, объяснил он, вот почему безусловное доказательство реинкарнации так трудно продемонстрировать. После нескольких сеансов я решила не тратить больше его драгоценное время.

– Но на что это похоже?

– Чего ты боишься? Это не опаснее, чем вздремнуть. Никакой Свенгали[13] не заглядывал из-под капюшона в мои глаза. Никаких сияющих опаловых колец. Никакого кружащегося света. Честно говоря, процесс этот довольно скучен. Доктор Магнус просто внушает тебе уснуть.

– Звучит обнадеживающе – в смысле безопасности. При условии, что ко мне никто не будет приставать на обратном пути из его офиса.

Даниэль игриво взъерошила волосы подруги:

– Вряд ли твой вид способен привлечь панка. Ты же не подстригаешься садовыми ножницами и не красишь щетину в зеленый цвет. И в твоих щечках нет ни единой булавки.

– На самом деле он, может, и не был панком. Староват для рокера и недостаточно пестр. Просто он был весь в черной коже, с золотыми сережками в ушах и каким-то медальоном на груди.

– Перед «Равноденствием», ты сказала? Любопытно.

– Так вот, я его, значит, осадила. А потом оглянулась, чтобы убедиться, что он меня не преследует, но он так и стоял там с ошеломленным видом.

– Возможно, он действительно обознался. Помнишь того старикашку на вечеринке у Мидж и Фионы, который настаивал, что знает тебя?

– И который был туп, как башмак. Иначе он мог бы придумать более оригинальный способ заигрывания.

Лизетт принялась листать «Новые дворцы», а Даниэль вытащила из стеллажа альбом «Тангерин Дрим»[14] и негромко включила стерео. Музыка точно легла на серую морось ночи за окном и уют их комнаты. Увидев, что подруга погрузилась в чтение, Даниэль подлила им обеим хереса и стала изучать книжные полки – мешанину из оккультных и метафизических трудов, альбомов по искусству и всевозможных книг в бумажных обложках. Между «Магией в теории и практике» Алистера Кроули и «Как я открыл свою бесконечную суть» некоего «Посвященного» оказалась засунута последняя книга доктора Магнуса, «Тень незнакомца». Она вытащила ее, и с запыленной обложки на девушку задумчиво взглянул сам доктор.

– Ты веришь в реинкарнацию? – спросила Лизетт.

– Верю. Точнее, иногда верю. – Даниэль обогнула кушетку и склонилась над плечом Лизетт, чтобы увидеть, какое место она читает. – Мидж Воган уверяет, что в прошлой жизни меня повесили как колдунью.

– Мидж должна быть благодарна судьбе за то, что живет в двадцатом веке.

– О, Мидж говорит, что мы были сестрами по шабашу и нас повесили вместе; вот почему мы так близки.

– Держу пари, Мидж говорит это всем девушкам.

– А мне Мидж нравится. – Даниэль отхлебнула херес, задумчиво разглядывая ряды корешков. – Ты сказала, тот парень носил медальон? Это не была свастика или что-то подобное?

– Нет. По-моему, подвеска его походила на звезду в круге. А еще у него кольца на всех пальцах.

– Погоди-ка! Сальные черные волосы, забранные назад вдовьим гребешком и закрывающие воротник? И круто изогнутые, словно навощенные, брови?

– Точно.

– А, Мефисто!

– Значит, ты его знаешь?

– Не совсем. Просто видела раз или два в «Равноденствии» и паре других мест. Он напоминает переигрывающего актера, исполняющего роль Мефистофеля. Мидж как-то заговорила с ним, но, полагаю, выяснила, что он не часть ее личного ковена.[15] Возможно, он не слышал, что «Равноденствие» закрылось. Он не производит впечатление сердцееда или похотливого хама, грязно пристающего к женщинам. Весьма вероятно, он действительно тебя с кем-то спутал.

– Что ж, говорят, у каждого есть двойник. Наверное, моя копия бродит по Лондону, и ее принимают за меня, а?

– И без сомнения, она отвешивает твоим ничего не подозревающим однокашникам звучные пощечины.

– А что, если я вдруг встречусь с ней?

– Встретишься со своим двойником – своим доппель-гангером?[16] Помнишь Вильяма Вильсона?[17] Беда, дорогая – беда!
V

Дела обстояли так себе, средненько. Лизетт слегка нервничала, чувствовала себя глуповато и подозревала, что здесь пахнем мошенничеством.

– Расслабьтесь, – сказал ей доктор Магнус. – Все, что вам нужно сделать, – это просто расслабиться.

Так всегда говорил ее гинеколог, вспомнила Лизетт, внезапно напрягшись. Она лежала на спине на кушетке в кабинете доктора Магнуса: голова покоится на удобной подушечке, ноги аккуратно вытянуты на кожаной обивке (она специально снова надела джинсы), влажные пальцы сцеплены в замок на животе. «Белое платье вместо брюк – и меня, красавицу, хоть в гроб клади», – мрачно подумала девушка.

– Отлично. Вот так. Вы все делаете правильно, Лизетт. Очень хорошо. Просто расслабьтесь. Да, расслабьтесь. Хорошо, хорошо. Расслабьтесь.

Тихий, монотонный голос доктора Магнуса мерно повторял слова ободрения. Он твердил их без устали, терпеливо, постепенно рассеивая ее тревогу.

– Вы чувствуете себя сонной, Лизетт. Расслабленной и сонной. Ваше дыхание медленное и спокойное, медленное и спокойное. Думайте о своем дыхании, Лизетт. Думайте о каждом вдохе, медленном, сонном, глубоком. Ваше дыхание становится глубже, вы засыпаете. Расслабьтесь и спите, Лизетт, дышите и спите. Дышите и спите…

Она думала о своем дыхании. Она считала вдохи; медленный, монотонный голос доктора Магнуса вливался в ее сознание как тихая колыбельная. Она засыпала, ей было приятно расслабиться, слушая глубокое, мерное бормотание, раз за разом повторяемые слова. Как же долго еще до конца лекции…

– Теперь вы спите, Лизетт. Вы спите, но слышите мой голос. Вы погружаетесь все глубже, и глубже, и глубже в приятный, расслабленный сон, Лизетт. Все глубже и глубже в сон. Вы слышите мой голос?

– Да.

– Вы спите, Лизетт. Глубоко, глубоко спите. Вы останетесь в этом глубоком сне, пока я не сосчитаю до трех. Пока я буду считать до трех, вы будете медленно выплывать из глубины сна, пока не пробудитесь окончательно. Вы поняли?

– Да.

– Но когда я произнесу слово «янтарь», вы снова погрузитесь в глубокий, глубокий сон, Лизетт, в такой же, как сейчас. Вы поняли?

– Да.

– Слушайте, как я считаю, Лизетт. Раз. Два. Три.

Лизетт открыла глаза. Мгновение лицо ее выражало недоумение, а затем – смущение. Она взглянула на сидящего рядом доктора Магнуса и с сожалением улыбнулась:

– Боюсь, я уснула. Или?..

– Все прошло великолепно, мисс Сэйриг, – ободряюще кивнул доктор. – Вы вошли в простейшее гипнотическое состояние, и, как вы теперь убедились, это все равно что вздремнуть после обеда – ничего страшного.

– Но я уверена, что заснула только что. – Лизетт посмотрела на часы. Ей было назначено на три, а сейчас оказалось почти четыре.

– Почему бы вам просто не откинуться и не отдохнуть еще немного, мисс Сэйриг. Вот так, расслабьтесь. Все, что вам сейчас нужно, – это небольшой отдых, приятный отдых.

Приподнятая рука упала обратно на диванную подушку, глаза закрылись.

– Янтарь.

Доктор Магнус секунду изучал спокойные черты девушки.

– Сейчас вы спите, Лизетт. Вы меня слышите?

– Да.

– Я хочу, чтобы вы расслабились, Лизетт. Я хочу, чтобы вы погружались глубже, и глубже, и глубже в сон. Глубокий, глубокий сон. Дальше, дальше, дальше.

Он прислушался к ее дыханию и затем предложил:

– А теперь думайте о вашем детстве, Лизетт. Вы маленькая девочка, вы еще даже не ходите в школу. Что-то делает вас очень счастливой. Вы помните, что вы счастливы. Почему вы так счастливы?

Лизетт хихикнула, как хихикают дети.

– Это вечеринка в честь моего дня рождения, Ронни-клоун[18] пришел поиграть с нами.

– Сколько вам лет?

– Пять. – Правая рука девушки пошевелилась, все пять пальцев растопырились.

– Еще глубже, Лизетт. Я хочу, чтобы ты добралась до самых глубин. Дальше, дальше в воспоминания. Вернись к тому времени, когда ты еще не была ребенком из Сан-Франциско. Дальше, еще дальше, Лизетт. Погрузись во время своих снов.

Он изучал ее лицо. Она оставалась в глубоком гипнотическом трансе, но черты девушки вдруг выразили беспокойство, словно она, спящая, увидела кошмар. Лизетт застонала.

– Глубже, Лизетт. Не бойся вспоминать. Позволь своему разуму достигнуть иного времени.

Ее все еще что-то беспокоило, но настойчивый, успокаивающий голос доктора постепенно разглаживал морщинки тревоги.

– Где вы?

– Я… я не уверена. – Теперь она говорила с благородным английским акцентом. – Очень темно. Горит лишь несколько свечей. Я боюсь.

– Вернитесь к счастливому моменту, – велел доктор Магнус девушке, тон которой стал резким от страха. – Сейчас вы счастливы. С вами случилось что-то очень приятное и восхитительное.

Озабоченность стерлась с ее лица. Щеки вспыхнули; она мило улыбнулась.

– Где вы теперь?

– Я танцую. Я на балу в честь празднования шестидесятилетия царствования Ее Величества.[19] Я никогда не видела столько народу. Уверена, сегодня вечером Чарльз хочет сделать мне предложение, но он всегда так застенчив, а сейчас он просто кипит оттого, что я обещала капитану Стэплдону два следующих танца. В этом мундире он очарователен. На нас все смотрят.

– Как вас зовут?

– Элизабет Бересфорд.

– Где вы живете, мисс Бересфорд?

– У нас дом в Челси…

Выражение ее лица внезапно изменилось.

– Снова темно. Я совсем одна. Я не вижу себя, хотя свечи дают достаточно света. Там что-то есть. Я подхожу ближе.

– Раз.

– Это открытый гроб. – Голос ее дрожит от страха.

– Два.

– О боже!

– Три.
VI

– Мы, – торжественно провозгласила Даниэль, – приглашены на вечеринку.

Она извлекла из сумочки изящную открытку, протянула ее Лизетт и отправилась вешать на просушку мокрый дождевик.

– Ох уж эта проклятая английская летняя погода! – услышала Лизетт голос подруги уже из кухни. – Ты варила кофе? Еще осталось? О-о, фантастика!

Она появилась с чашкой кофе и открыла коробку с печеньем – Лизетт так и не привыкла называть печенье бисквитами.

– Хочешь?

– Нет, спасибо. Вредно для фигуры.

– А кофе на пустой желудок вредно для нервов, – многозначительно заявила Даниэль.

– Кто такая Бет Гаррингтон? – Лизетт изучала приглашение.

– Мм… – Даниэль набила полный рот и теперь пыталась протолкнуть недожеванные кусочки в горло с помощью слишком горячего кофе. – Какая-то подруга Мидж. Мидж заскочила утром в галерею и передала мне приглашение. Костюмированная пирушка. Среди гостей – звезды рока. Мидж обещала, что будет чертовски весело; она сказала, что последняя вечеринка у Бет переросла в разнузданную оргию – гости по кругу передавали друг другу антикварную табакерку с кокаином. Можешь себе представить столько порошка?

– И как Мидж достала приглашение?

– Я так понимаю, мисс Гаррингтон восхитили несколько моих работ, выставленных у Майтланда, – настолько, что она даже купила одну. Мидж сказала ей, что знает меня и что мы двое украсим любой кутеж.

– В приглашении оба наших имени.

– Ты нравишься Мидж.

– Мидж меня презирает. Она ревнива, как кошка.

– Тогда она, должно быть, сказала нашей развращенной хозяйке, какая мы славная парочка. Кроме того, Мидж ревнует всех – даже дорогушу Майтланда, чей интерес ко мне очевидно и несомненно не связан с плотскими утехами. Но не волнуйся насчет Мидж – англичанки всегда злятся на «иностранок». Они все такие правильные и модные, но никогда не бреют свои ноги. Вот почему я больше люблю американок.

Даниэль целомудренно чмокнула подругу в макушку, осыпав волосы Лизетт крошками бисквита.

– Ох, я замерзла, промокла и жажду душа. А ты?

– Маскарад? – размышляла вслух Лизетт. – Но в каких костюмах? Не бежать же нам брать их напрокат.

– Насколько я поняла, сойдет все что угодно, лишь бы понеобузданнее. Сотворим что-нибудь божественно-декадентское и приведем всех в восторг. Поразим насмерть. – Даниэль смотрела «Кабаре»[20] раз шесть. – Вечеринка будет в каком-то глухом переулке, в роскошном старом особняке в Майда-Вэйл, поэтому нет никакой опасности, что соседи снизу вызовут копов.

Лизетт молчала, и Даниэль игриво пихнула ее локтем:

– Дорогуша, мы приглашены на вечеринку, а не на похороны. Кстати, как прошла твоя встреча с доктором Магнусом, нормально?

– Полагаю, что так. – В улыбке Лизетт не ощущалось уверенности. – Не могу сказать наверняка: я просто уснула. Но доктор Магнус, кажется, доволен. Я нахожу это все… ну, скажем так, несколько жутким.

– Ты же только что сказала, что отключилась – и все. Что же тут жуткого?

– Это трудно выразить словами. Как будто у тебя начался скверный приход от кислоты: объяснить, что не так, ты не можешь, но разум говорит, что надо бояться.

Даниэль села рядом с ней и приобняла подругу за плечи.

– Похоже, доктор Магнус до чего-то докопался. Я чувствовала точно такую же смутную тревогу, когда в первый раз подверглась анализу. Это хороший знак, дорогая. Ты начинаешь понимать все те тревожащие тебя тайны, которые твое эго держит на замке.

– Возможно, эго держит их на замке не просто так, а из благих побуждений.

– Имеешь в виду скрытые сексуальные переживания? – Пальцы Даниэль бережно массировали плечи и шею Лизетт. – Ох, Лизетт. Ты, должно быть, стесняешься узнать себя. А я думаю – это возбуждает.

Лизетт свернулась клубочком возле подруги, устроившись щекой на груди Даниэль, а пальцы соседки продолжали настойчиво разминать ее мышцы. Что ж, возможно, она принимает все слишком близко к сердцу. В конце концов, эти ночные кошмары так ее измучили; а доктор Магнус, кажется, абсолютно уверен, что избавит ее от них.

– Какую из твоих картин купила наша будущая хозяйка? – спросила Лизетт, меняя тему.

– Ох, разве я не сказала? – Даниэль приподняла ее подбородок. – Тот этюд углем – твой портрет.

Шагнув в ванну, Лизетт задернула занавески. Это была одна из тех длинных узких и глубоких ванн, которые так любят ставить англичане, – они всегда наводили девушку на мысль о гробе на двоих. Вентили для горячей и холодной воды соединял настоящий механизм Руба Голдберга,[21] а к общему крану прикреплялась резиновая кишка с душевой насадкой, которую можно было как повесить на вбитый в стенку крюк, так и держать в руке. Даниэль, въехав в квартиру, заменила обычную насадку на массажную, но оставила на месте, над крюком, зеркало для бритья прежнего арендатора – стеклянный овал в тяжелой старинной эмалированной оправе.

Лизетт вгляделась в свое лицо, отразившееся в затуманенном паром зеркале.

– Я не должна была позволять тебе выставлять его в галерее.

– Почему? – Даниэль мылила голову и жмурилась, чтобы пена не попала в глаза. – Майтланд считает, что это моя лучшая работа.

Лизетт потянулась к душевому шлангу.

– Ну, в портрете есть что-то интимное. На меня все смотрят. Это вторжение в личную жизнь.

– Но там же все совершенно благопристойно, дорогуша. Не то что какие-нибудь гологрудые красотки с рекламных щитов в Сохо.

Рисунок углем и карандашом, изображающий Лизетт, был сделан Даниэль в манере, которую она называла своим периодом Дэвида Гамильтона.[22] Позируя для него, Лизетт собрала волосы в высокий шиньон и надела старинную хлопковую кофту с длинными рукавами и кальсоны с кружевными вставками, которые нашла в магазинчике на Вест-бурн-Гров. Даниэль назвала картину «Роза во тьме». Лизетт считала, что на ней она выглядит толстой.

Даниэль слепо нащупывала массажную насадку, и Лизетт сунула ее в руку подруги.

– Просто он кажется мне слишком личным, чтобы моим портретом владел кто-то совершенно незнакомый.

Шампунь тек по груди Даниэль, как морская пена. Лизетт поцеловала эту пену.

– Ах, но скоро она перестанет быть совершенно незнакомой, – напомнила ей Даниэль приглушенным шумом душа голосом.

Лизетт чувствовала, как соски Даниэль твердеют под ее губами. Глаза стоящей под тугими струями брюнетки оставались закрытыми, но ее свободная рука поощряюще легла на голову Лизетт. Поцелуи блондинки медленно ползли по скользкому животу подруги. Лаская Даниэль, она осторожно опустилась на колени. Когда язык Лизетт коснулся влажных завитков, Даниэль прошептала что-то и раздвинула бедра, прижавшись коленями к плечам светловолосой девушки. Душевая насадка выпала из ослабевших пальцев.

Лизетт отдалась любви со страстью, ее же саму удивившей, – со стихийным, диким пылом, так отличающимся от их обычной нежности друг с другом. Ее губы и язык вжимались в Даниэль жадно и яростно, и экстаз она испытала даже более бурный, чем вызвала у Даниэль. Одной рукой Даниэль стискивала душевые поручни, а другой мяла занавеску, всхлипывая в трясущем ее долгом оргазме.

– Пожалуйста, дорогая! – взмолилась наконец обессилевшая Даниэль. – Меня больше ноги не держат!

Она отстранилась. Лизетт подняла лицо.

– Ох!

Девушка заторможенно, словно пьяная, поднялась. Ее расширившиеся глаза наконец заметили испуг Даниэль. Она дотронулась до своих губ и повернулась к зеркалу.

– Прости. – Даниэль обняла подругу. – Должно быть, у меня начались месячные. Я не знала…

Из замутненного зеркала на Лизетт смотрело перепачканное кровью лицо.

Даниэль подхватила начавшую оседать подругу.
VII

Холодные капли дождя падали на лицо, вымывая из ноздрей слишком сладкий аромат гниющих цветов. Она медленно открыла глаза навстречу мраку и туману. Дождь шел монотонно, вяло, приклеивая белое платье к мокрому телу. Она снова ходила во сне.

Бодрствование медлило целую вечность, не желая возвращаться к ней, и лишь постепенно, мало-помалу она начала осознавать себя и обстановку. На миг она ощутила себя шахматной фигуркой, поставленной на доску в темной комнате. Повсюду вокруг нее, точно столпившиеся люди, возвышались каменные статуи, по их обветрившимся лицам текли слезы сырости. Она не чувствовала ни страха, ни удивления оттого, что очутилась на погосте.

Она прижала руки крест-накрест к груди. Вода бежала по ее бледной коже так же спокойно и ровно, как по мраморному надгробию, и хотя плоть ее была холодна, как влажный гранит, она не ощущала, что замерзла. Она стояла босая, волосы прилипли к плечам над глубоким вырезом хлопковой сорочки – единственной, что ее прикрывала.

Автоматически шла она сквозь тьму, словно следуя знакомой тропой по лабиринту из поблескивающего мокрого камня. Она знала, где находится: это Хайгетское кладбище. Она не могла сказать, почему уверена в этом, поскольку не помнила, чтобы когда-нибудь посещала это место прежде. Не думала она и о том, откуда знает, что шаги уводят ее все глубже и глубже, а не влекут к воротам.

Яркая капля упала ей на грудь, и под дождем пятно над ее сердцем расцвело красной розой.

Она открыла рот, чтобы закричать, и губы ее изрыгнули кипящий поток непроглоченной крови.

– Элизабет! Элизабет!

– Лизетт! Лизетт! Чей голос зовет ее?

– Лизетт! Вы можете проснуться, Лизетт!

Глаза доктора Магнуса вглядывались в ее глаза. Не мелькнула ли за вежливой маской внезапная тревога?

– Вы проснулись, мисс Сэйриг. Все в порядке. Лизетт несколько секунд смотрела на него, неуверенная в собственной реальности, словно резко пробудилась от бездонного кошмара.

– Я… я думала, что умерла. – В глазах девушки все еще метался страх.

Доктор Магнус успокаивающе улыбнулся ей:

– Сомнамбулизм, дорогая моя. Вы вспомнили эпизод хождения во сне из прошлой жизни. Скажите, вы сами никогда не страдали лунатизмом?

Лизетт прижала руки к лицу, оторвала их и уставилась на пальцы.

– Не знаю. То есть – не думаю.

Она села и принялась рыться в сумочке в поисках пудреницы. Прежде чем открыть зеркальце, девушка мгновение помедлила.

– Доктор Магнус, не думаю, что мне следует продолжать эти сеансы.

Она зачарованно всмотрелась в свое отражение и, не притронувшись к пуховке, защелкнула крышку. Только теперь испуганное выражение начало сходить с ее лица. Жаль, что нельзя закурить.

Доктор Магнус вздохнул и, откинувшись на спинку кресла, свел вместе кончики пальцев; он наблюдал за тем, как она, нервно ерзая на краю кушетки, возится с одеждой.

– Вы действительно хотите завершить наши исследования? Как-никак за несколько последних сеансов мы добились значительного прогресса.

– Неужели?

– Именно так. Вы последовательно вспоминаете случаи из жизни Элизабет Бересфорд, юной английской леди, жившей в Лондоне в конце прошлого века. Судя по тому, что вы знаете об истории вашего семейства, она не является вашим предком.

Доктор Магнус подался вперед, словно стремясь поделиться своим энтузиазмом.

– Вы понимаете, как это важно? Если Элизабет Бересфорд не ваша прародительница, то и речи быть не может о генетической памяти. Таким образом, единственное объяснение – реинкарнация. Это же подтверждение бессмертия души! Чтобы укрепить его, я должен твердо убедиться в существовании Элизабет Бересфорд и доказать, что между вами двумя нет кровных уз. Мы просто обязаны разведывать дальше.

– Обязаны? Я имела в виду, какого прогресса мы достигли в помощи мне, доктор Магнус? Для вас, конечно, очень здорово получать доказательства вашей теории реинкарнации, но мне от этого не легче. Раз уж на то пошло, кошмары стали еще хуже с тех пор, как мы начали эти сеансы.

– Тогда, возможно, не стоит рисковать и останавливаться.

– Что вы хотите этим сказать? – Интересно, что он сделает, если она вдруг бросится вон из комнаты?

– Я хочу сказать, что кошмары будут становиться все хуже и хуже, невзирая на то, решите вы прекратить сеансы или нет. Ваше бессознательное «я» пытается передать вам какое-то важное послание из прошлого существования. И оно продолжит стараться, и неважно, насколько упрямо вы будете отказываться прислушаться к нему. Моя задача – помочь вам услышать этот голос, понять сообщение, и лишь с этим пониманием и самоосмыслением вы обретете внутренний мир. А без моей помощи… Что ж, откровенно говоря, мисс Сэйриг, вам грозит серьезный эмоциональный срыв, если не полный распад нервной системы.

Лизетт шлепнулась обратно на кушетку. Она была на грани паники. Ах, если бы тут оказалась Даниэль и поддержала ее!

– Почему воспоминания всегда приходят ко мне в форме кошмаров? – Голос ее дрожал, и она говорила медленно, стараясь контролировать его.

– Воспоминания не всегда страшны, дорогая моя. Просто память о наиболее травматическом опыте зачастую прорывается вперед. В вашем подсознании похоронено какое-то очень сильное эмоциональное потрясение.

– Ее… смерть?

– Если предположить, что Элизабет Бересфорд в дни празднования шестидесятилетия правления королевы Виктории было около двадцати лет, сейчас ей бы перевалило за сто. Кроме того, мисс Сэйриг, ее душа вновь возродилась уже как ваша. Следовательно…

– Доктор Магнус. Я не хочу знать, как умерла Элизабет Бересфорд.

– Естественно, – мягко произнес доктор Магнус. – Разве это не очевидно?
VIII

– Удивительно, погода сегодня забыла о дожде.

– Спасибо Богу за маленькие милости, – отозвалась Лизетт, подумав, что Лондон в июле больше напоминает город муссонов, чем романтическую столицу туманов, прославленную в песнях. – Все, что было нужно, – надеть эти дождевики.

Они с Даниэль подпрыгивали на заднем сиденье черного «остина»,[23] поскольку их демократичный водитель в равной мере охотно бросал вызов как грузовикам, так и пешеходам, борясь за право проезда по Эйджвер-роуд. Чувствуя себя несколько неловко, Лизетт теребила край своего длинного и просторного непромокаемого кожаного плаща. Они решили облачиться в ярко расшитые шелковые китайские пижамы, которые отрыли в одном из магазинчиков подержанной одежды на Портобелло-роуд, достаточно прозрачные для взглядов, но из-под плащей лишь скромно выглядывали штанины.

– Мы едем на маскарад, – объяснила Лизетт водителю, чувствуя, что просто обязана это сделать.

Впрочем, ее беспокойство оказалось излишним, поскольку шофер не удостоил их вторым взглядом. Либо он привык к текущей моде на все китайское, либо годы развозок по клубам и из клубов парочек в нарядах стиля «диско» и «панк-рок» приучили его к любым костюмам.

Такси несколько раз сворачивало на боковые улочки Майда-Вэйл и в конце концов аккуратно вписалось в U-образный поворот. Буйные биения новой волны рока гремели за воротами закрытого дворика: Мевз-что-то там – жестяная табличка на кирпичной стене так проржавела, что расшифровать ее в темноте не представлялось возможным, – но, судя по свету и шуму, адресом они не ошиблись. Множество дорогих на вид машин – Лизетта опознала «роллс» или два и по крайней мере один «феррари» – прижалось к поребрику. Они протиснулись мимо них и оказались возле источника веселья – кирпичного особняка в три – или больше – этажа, разместившегося в глубине двора.

Дверь открыла девушка в сильно укороченном костюме горничной. Она проверила их приглашение, в то время как точно так же одетая девушка приняла их плащи, а третья пригласила выбрать из предложенного ассортимента маски и показала, где можно переодеться. Лизетт и Даниэль взяли обсыпанные блестками полумаски, подходящие к длинным шарфам, которыми они повязали лбы.

Даниэль вытащила из сумочки эбеновый портсигар и с одобрением взглянула на их отражения.

– Божественно декадентски, – произнесла она нараспев, с подчеркнутой медлительностью, и поиграла пальчиками с накрашенными черным лаком ногтями. – Столько времени потрачено на глаза, и теперь приходится прятать их под маску. Возможно, позже – когда пропоет петух и все снимут маски… Вперед, дорогуша.

Лизетт держалась рядом с подругой. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Когда они вышли на свет, стало очевидно, что под шелковыми пижамами у них ничего нет.

Но наткнувшись на других гостей, девушка решила, что они могут не опасаться оскорбить чью-либо скромность. Как и обещала Мидж, тут годилось все что угодно, лишь бы понеобузданнее – если их костюмы еще могли кое-как сойти за уличную одежду, многим гостям пришлось воспользоваться раздевалками наверху.

Мускулистый молодой человек, облаченный лишь в кожаную набедренную повязку и пояс для меча с висящим на нем широким палашом, спустился по лестнице, ведя за собой на цепи покорную девушку со скованными запястьями; не считая кандалов, на ней было лишь несколько лоскутов кожи. Парочка в панковской упряжи презрительно плюнула им вслед; девушка щеголяла в шортиках, украшенных бритвенными лезвиями, и трико, возможно просто нанесенном на голое тело краской из баллончика. Две красотки в старомодных вечерних платьях стиля «нью лук»[24] от Кристиана Диора бросали с верхней площадки томные кокетливые взгляды на полуобнаженного меченосца; Лизетт заметила их характерно широкие плечи и адамовы яблоки и почувствовала укол зависти – гормоны и хирургия обеспечили им великолепную форму – ей такой нипочем не добиться.

В большой комнате на первом этаже – Лизетт предположила, что на самом деле это бальная зала, хотя первые жильцы дома скорее сочли бы сегодняшний бал пляской смерти, – выступала группа новой волны «Игла». Несмотря на то что децибелы сильно перехлестывали за болевой порог, большинство гостей собрались тут. Остальные, разбившись на маленькие группки потише, зависали в других комнатах. А здесь больше половины народу танцевали, а прочие стояли у стен, пытаясь разговаривать. Дымок марихуаны почти терялся в зловонном тумане, сочащемся из британских сигарет.

– Вон Мидж и Фиона, – прокричала Даниэль в ухо Лизетт. Она энергично замахала руками и нырнула в толпу, лавируя между танцующими.

Мидж надела элегантное, искусно сшитое средневековое платье – тяжелая парча ниспадала на пол, подчеркивая обнаженную грудь. Свои светлые волосы она спрятала под конической шапочкой со струящейся сзади вуалью. Фиона прислуживала ей в образе мальчика-пажа.

– Вы только что приехали? – спросила Мидж, окидывая неодобрительным взглядом костюм Лизетт. – Шампанское там, на серванте. Погодите, я позову одну из этих прелестных французских горничных.

Лизетт ловко ухватила два стакана с проносящегося мимо подноса и передала один из них Даниэль. Разговаривать в таком шуме было невозможно, но с Мидж ей и так не о чем беседовать, а Фиона – всего лишь безгласная тень.

– Где наша хозяйка? – спросила Даниэль.

– Еще не спустилась, – ухитрилась провопить Мидж. – Бет всегда выжидает, чтобы устроить грандиозный выход своей мелкой персоны. Ты ее появления не пропустишь.

– Кстати, о появлениях… – Лизетт кивнула на пару, только что ступившую на танцплощадку. Женщина была в фуражке офицера СС, сапогах выше коленей, черных брюках и подтяжках, крест-накрест пересекающих ее голую грудь. Она ехала верхом на своем компаньоне-мужчине, оседланном, с уздечкой во рту и еще несколькими элементами кожаной упряжи на теле. – Не знаю, эксцентрично это или просто вульгарно, – заметила Лизетт.

– Не слишком похоже на чаепития в женском клубе у тебя дома, да? – хмыкнула Мидж.

– А кокс тут где-нибудь имеется? – быстро вмешалась Даниэль.

– Недавно был. Посмотри в библиотеке – ну, в комнате сразу под раздевалками.

Лизетт проглотила шампанское и, прежде чем последовать за Даниэль вверх по лестнице, раздобыла себе вторую порцию. Мужчина в рыболовных сетях, мотоциклетных ботинках и жилете, сооруженном в основном из цепей и нацистских медалей, схватил ее за руку, видимо желая потанцевать. Маску ему заменяло с фунт теней для век и черной губной помады. Лизетт крикнула невнятное, все равно никому не слышное извинение, зажала пальцем ноздрю, наглядно втянула воздух и кинулась догонять Даниэль.

– Ты только что отшила Эдди Зубастика, солиста «Трепанов», – сообщила ей Даниэль. – И почему он не поймал меня!

– Ты еще получишь свой шанс, – успокоила подругу Лизетт. – Кажется, он идет за нами.

Даниэль мгновенно остановилась.

– Есть понюшка, крошки. – Эдди Зубастик постучал серебряной ложечкой по пузырьку, висящему у него на груди среди цепей.

– Мы просто не могли больше выносить шум в зале, – объяснила Лизетт.

– «Игла» – дерьмо. – Эдди Зубастик обвил ручищами талии обеих – девушек, подталкивая их вверх по ступеням. – Вы гребаные сестренки? Я бы вам вставил.

Слава богу, в библиотеке оказалось полно народу – Лизетт решила, что ей не хочется уединяться с Эдди Зубастиком. Дюжина или больше гостей собрались здесь, энергично нюхая и не менее энергично разговаривая. За столом две из вездесущих горничных деловито заготавливали белые дорожки на зеркалах и раздавали их гостям, чье число оставалось более или менее постоянным, поскольку люди то забредали сюда, то покидали комнату. Сигарный ящик предлагал всем желающим туго свернутые косяки.

– Тайские, – причмокнул Эдди Зубастик, сгреб пригоршню самокруток, сунул по одной в губы подруг, а остальные запихнул себе под жилет.

Даниэль хихикнула и убрала косяк в портсигар. Отстегнув от цепи серебряную трубочку, Эдди втянул в ноздрю две толстые полоски с одного из зеркал.

– Аж глаза на лоб лезут, крошки, – пригласил он девушек.

Когда они закончили, горничная забрала зеркало, заменив его другим, – дюжина кокаиновых дорожек теснилась на гладкой поверхности. Затем девушка начала старательно пропускать кристаллический кокаин через фильтр, чтобы снова наполнить пустое зеркало. Лизетт зачарованно наблюдала за ней. Ей наконец-то открылось, какое богатство демонстрирует эта вечеринка: все остальное казалось просто вышедшим из какого-то фильма, но раздача порошка больше чем сотне гостей – такую экстравагантность даже представить трудно.

– Даниэль Борланд, не так ли?

Им поклонился мужчина в костюме Мефистофеля.

– Эдриан Треганнет. Мы встречались на одной из вечеринок Мидж Воган – возможно, вы помните.

Даниэль вгляделась в лицо под полумаской.

– О да. Лизетт, это сам Мефисто.

– Значит, это мисс Сэйриг, объект вашего этюда углем, которым так восхищается Бет. – Мефисто поймал руку Лизетт и коснулся ее губами. – Бет ждет не дождется встречи с вами обеими.

Лизетт отдернула руку.

– А вы не…

– Тот грубый парень, который пристал к вам в Кенсингтоне пару дней назад, – извиняющимся тоном закончил Треганнет. – Да, боюсь, что тот. Но вы должны простить мою развязность. Видите ли, я действительно обознался, приняв вас за одну мою близкую подругу. Не позволите ли мне загладить вину бокалом шампанского?

– Конечно.

Лизетт решила, что с нее довольно Эдди Зубастика, а Даниэль вполне способна защитить себя, если ее сиськи устанут от тисканий известной поп-звезды.

Треганнет быстро вернулся с двумя фужерами. Лизетт расправилась с еще парой дорожек и благодарно улыбнулась, принимая бокал. Даниэль пыталась пристрелить Эдди Зубастика из своего портсигара, и Лизетт решила, что сейчас открывается хорошая возможность улизнуть.

– Ваша соседка чрезвычайно талантлива, – заметил Треганнет. – Естественно, она к тому же избрала столь очаровательный объект для своего рисунка.

«Скользкий, как змея», – подумала Лизетт, позволяя ему вновь взять себя под руку.

– Как мило с вашей стороны сказать так. Однако меня приводит в некоторое смущение мысль о том, что незнакомый человек владеет моим портретом, на котором я в нижнем белье.

– Вы очень скромны, дорогая моя, – скромны, как название картины, «Роза во тьме». Бет повесила ее в своем будуаре, так что вряд ли можно сказать, что портрет выставлен на всеобщее обозрение. Ваш наряд на картине наводит на мысль, что вы, как и Бет, питаете склонность к одежде и манерам прошлого века.

«Вот уж чего я никогда бы не заподозрила о нашей хозяйке, судя по этой вечеринке», – подумала Лизетт.

– С нетерпением жду встречи с ней. Я полагала, что наша хозяйка, госпожа Гаррингтон, слишком современна для таких вкусов. Кстати, она мисс или миссис Гаррингтон?

– Ах, я не намеревался внушить вам, что Бет – благородная вдова. Она принадлежит к вашему поколению – быть может, всего на несколько лет старше вас. Я сам нахожу, что обращение «мисс» несколько отдает американизмом, но, уверен, Бет не станет возражать против него. Однако здесь у нас не место подобным формальностям.

– Кажется, вы хорошо ее знаете, мистер Треганнет.

– Это старинный род. Я неплохо знаю ее тетушку, Джулию Везерфорд, у нас с ней общий интерес к оккультизму. Возможно, и вы?..

– О нет! Вам стоит поговорить об этом с Даниэль. Моя область – искусство. Я изучаю его в Лондонском университете. – Она увидела, что Даниэль и Эдди Зубастик отправились в бальную залу, и ревниво решила, что вкусы Даниэль касательно ее знакомых оставляют желать лучшего. – Можно мне еще шампанского?

– Естественно. Я мигом.

Лизетт, дожидаясь выпивки, втянула еще несколько дорожек. Молодой человек, одетый эдвардианским денди,[25] предложил девушке табакерку и любезно показал, как ею пользоваться. Когда Треганнет вернулся, Лизетт как раз боролась с приступом чихания.

– Не стоило вам беспокоиться, – сказала она ему. – Эти маленькие французские горничные таскают повсюду подносы с шампанским.

– Но их бокалы потеряли должную прохладу, – объяснил Треганнет. – За ваше здоровье.

– Будем здоровы! – В голове у Лизетт звенело, и она пообещала себе пока «попридержать лошадей». – Значит, Бет живет с тетушкой?

– Ее тетя обосновалась на континенте; кажется, она не появлялась в Лондоне довольно давно. Бет переехала сюда лет десять назад. Семья у них небольшая, но небедная, как вы могли заметить. Они много путешествуют, и просто удача, что Бет оказалась в Лондоне одновременно с вами. К слову – долго вы пробудете в Лондоне?

– Около года. – Лизетт допила шампанское. – А потом вернусь к моей милой скучной семейке в Сан-Франциско.

– Значит, здесь у вас никого?..

– Определенно нет, мистер Треганнет. А теперь извините, пойду-ка я поищу дамскую комнату.

Кокаин, возможно, и является шампанским среди наркотиков, но кокаин и шампанское явно не стоило смешивать, размышляла Лизетт, занимая ванную после одного из гостей. В голове ее жужжал рой пчел, и она подумала, не лучше ли будет найти где-нибудь спальню и прилечь ненадолго. Но тогда, судя по всему, она рисковала проснуться под взгромоздившимся мужиком. Она решила больше не пить – ну разве что еще дорожка или две, чтобы стряхнуть с себя ощущение прибитости пыльным мешком.

За время ее отсутствия толпа в кабинете сменилась. Сейчас здесь преобладали гости в костюмах из «Шоу ужасов Роки Хоррора», чей многолетний показ на подмостках Театра комедии на Пикадилли теперь прекратился. Лизетт, которой жутко надоела созданная в Штатах киноверсия постановки, протиснулась мимо группки, энергично танцующей «Искажение времени» и завывающей песни из шоу.

– Забудь приличия, не думай о манерах, – проорал кто-то ей в самое ухо, пока она старательно втягивала в ноздрю белую дорожку с зеркала. – Сверх всякой меры грезь, греши сверх всякой меры. – И так далее.

Лизетт расправилась со второй порцией и решила, что с нее хватит. Она выпрямилась и принялась пробираться к двери. Высокий трансвестит в костюме Фрэнки[26] театральным жестом преградил ей путь и пылко пропел:

– Не зевай – обладай!

Лизетт послала ему воздушный поцелуй и вильнула в сторону. Хорошо бы найти тихое местечко, где можно собраться с мыслями. Или сперва отыскать Даниэль – если получится продержаться в комнате для танцев требуемое для этого время.

Толпа в танцзале стала еще гуще, чем когда они только что пришли. Все толкающиеся тела в конце концов, кажется, приспособились к орущим из усилителей и громкоговорителей децибелам. Лизетт тщетно высматривала среди танцующих Даниэль. При этом кто-то пролил ей на спину шампанское. Но заметила она лишь Мидж, выделяющуюся из толпы благодаря своему коническому средневековому головному убору, и принялась проталкиваться к ней.

Мидж (которую Фиона в это время кормила бутербродиками с икрой) разговаривала с женщиной, выглядящей точь-в-точь как Марлен Дитрих в мужском смокинге на виденной когда-то Лизетт фотографии.

– Не видела Даниэль? – спросила у Мидж Лизетт.

– В последнее время нет, дорогуша, – улыбнулась Мидж, кончиком языка слизывая с губ икру. – Полагаю, они с этим рок-певцом поднялись вверх по лестнице в поисках более интимной обстановки. Уверена, она подберет тебя, как только они закончат.

– Сука ты, Мидж, – сказала Лизетт со сладчайшей улыбочкой, развернулась и направилась к двери, стараясь не испортить свой уход пошатыванием. К черту Даниэль – ей нужен свежий воздух.

У подножия лестницы тоже толпился народ, и ей пришлось протискиваться в дверной проем, чтобы сбежать из танцзала. За спиной «Игла», слава богу, ушла на перекур.

– Она спускается! – услышала Лизетт чей-то задыхающийся шепот.

Только что суета вечеринки стихла так внезапно, что Лизетт даже вздрогнула.

На вершине лестницы стояла высокая женщина, от горла до щиколоток окутанная черным бархатным плащом. Ее светлые волосы были собраны в высокую сложную прическу – вариант модного когда-то «французского твиста». В волосы вплетены гранатовые ленты, верхнюю часть лица скрывает облегающая черная маска. Она стояла среди молчания, надменно и властно взирая на своих гостей сверху вниз.

Эдриан Треганнет вспрыгнул на нижнюю ступеньку. Он подал знак паре горничных, и они встали по обе стороны от своей госпожи.

– Милорды и миледи! – провозгласил он с величавым поклоном. – Позвольте мне засвидетельствовать всеобщее почтение нашей очаровательной хозяйке, на чьем празднике мы пируем сегодня! Колдунье, преследовавшей Адама в его снах, – Лилит!

Горничные осторожно сняли плащ с плеч госпожи. Толпа у ее ног захлебнулась втянутым в восхищении воздухом. Бет Гаррингтон была облачена в пояс для чулок из блестящей черной кожи, плотно облегающий талию. Остальной ее костюм состоял лишь из узких, высотой до колена сапог на шпильках, перчаток до локтей и стоячего воротничка вокруг горла – все из черной кожи, резко контрастирующей с ее белоснежным телом и светлыми волосами. Сперва Лизетт решила, что стан хозяйки обвивает длинный воловий кнут, но когда кольца зашевелились, она поняла, что это огромная черная змея.

– Лилит! – раздался чей-то благоговейный крик. – Лилит!

Принимая восхищение, плавно кивая, Бет Гаррингтон спустилась по ступеням. Змеиные кольца перетекали с одной руки на другую, обвивали туго затянутую талию. Глаза рептилии хладнокровно взирали на гуляк. Бокалы с шампанским поднялись в честь Лилит, и веселье вечеринки вновь наполнило дом.

Треганнет подхватил Бет под локоток, когда она приветствовала своих гостей у подножия лестницы. Он наклонился к ее уху и зашептал что-то, она любезно улыбнулась, и они пошли вместе.

Видя их приближение, Лизетт ухватилась за стойку перил. У нее кружилась голова, ей отчаянно хотелось прилечь на свежем воздухе, она не доверяла своим ногам. Девушка смотрела в глаза змеи, загипнотизированная подрагиваниями раздвоенного языка.

Комната колебалась, то попадая в фокус, то выпадая из него. Маски гостей, казалось, косятся на нее и злорадствуют, зная какую-то тайну; танцоры в фантастических костюмах превратились в гротескную орду развратных сатиров и резвящихся демонов, кружащихся по комнате, словно на ведьмовском шабаше, непристойно слившись друг с другом. Будто в кошмарном сне, Лизетт приказывала своим ногам развернуться и бежать, но понимала, что тело ее больше не повинуется ее воле.

– Бет, тут есть кое-кто, кого ты так жаждала видеть, – услышала девушка голос Треганнета. – Бет Гаррингтон, позвольте представить вам Лизетт Сэйриг.

Губы под черной маской изогнулись в приятной улыбке. Лизетт заглянула в чужие глаза и обнаружила, что уже не чувствует своего тела. Ей показалось, что где-то далеко Даниэль зовет ее.

Пронзительные глаза висели перед ней еще долго после того, как она соскользнула по стойке вниз и повалилась на пол.
IX

Паб на Кенсингтон-Черч-стрит назывался «Кувырок». Здесь готовили неплохие закуски, и Лизетт любила останавливаться тут, прежде чем свернуть на Холланд-стрит, на сеанс доктора Магнуса. А поскольку сегодняшний сеанс был последним, и девушке, и доктору показалось естественным закончить вечер здесь.

– Хотя я и не люблю повторяться, – серьезно проговорил доктор Магнус, – я действительно считаю, что мы обязаны продолжать.

Лизетт вытащила сигарету и решительно покачала головой:

– Ни в коем случае, доктор Магнус. Мои нервы и так истрепаны до предела. Только прикиньте – я вырубилась на костюмированной вечеринке, и моей соседке пришлось увезти меня домой и уложить в постель! Так было, когда я, будучи еще неопытной малышкой, наглоталась паленой кислоты: весь мир на недели превратился в чудовищное, зловещее шоу уродцев. Как только моя голова встала на место, я сказала себе: «Больше никакой кислоты!»

– Вы путешествуете по печально известному порочному кругу. К тому же, если я правильно понял, тем вечером вы допустили некоторые излишества.

– Пара бокалов шампанского и чуть-чуть порошка никогда прежде не причиняли мне вреда – они лишь делали меня смешливой и разговорчивой.

Лизетт отхлебнула половину своего лагера, легкого пива; она так и не привыкла ко вкусу английского горького эля, а лагер, по крайней мере, освежал. Они сидели друг напротив друга за столиком под навесом; она – в уголке, на мягкой скамье у стены, он – на стуле, подпираемом стеной стоящих тел. В шаге от девушки трое молодых людей за таким же столиком оживленно беседовали. Но при всем при том они с доктором Магнусом были все равно что одни в помещении. Лизетт не удивилась бы, узнав, что именно переполненный английский паб вдохновил того психолога, который создал чудаковатую концепцию «пространства».[27]

– Я не просто упала в обморок на вечеринке. И на обычный кошмар это не походило. – Она помолчала, подыскивая слова. – Все как будто вышло из фокуса и из-под контроля. Это… да, это пугало.

– Именно поэтому мы и должны продолжать.

– Именно поэтому мы и не должны продолжать, – вздохнула Лизетт.

Это они уже проходили. В момент слабости она согласилась позволить доктору Магнусу купить ей выпить после сеанса, вместо того чтобы отправиться прямиком домой. К тому же он был так огорчен, когда она сказала, что прекращает ходить к нему.

– Я пыталась, как могла, сотрудничать с вами и уверена, вы совершенно искренни в своем стремлении помочь мне. – Хм, она не была настолько уж уверена, но углубляться в это не стоит. – Однако факт остается фактом: с тех пор как мы начали сеансы, мои нервы стали ни к черту. Вы говорите, что без сеансов будет хуже. А я говорю, что именно сеансы портят мне нервы, и хотя, возможно, связи тут и нет, а дело только во мне, я собираюсь довериться своей интуиции и жить без сеансов. Достаточно честно?

Доктор Магнус бросил напряженный взгляд на свою едва тронутую рюмку с шерри.

– Хоть я и понимаю ваши логические обоснования и причины, я вынужден тем не менее настоятельно просить вас передумать, Лизетт. Вы рискуете…

– Постойте. Если кошмары прекратятся – отлично. А если нет, я всегда могу собрать вещички и улететь в Сан-Франциско. Так я освобожусь от всего, в чем мы с Лондоном не совместимы, а если нет – я загляну к своему психиатру дома.

– Что ж, хорошо. – Доктор Магнус пожал девушке руку. – Однако, пожалуйста, помните, что я готов продолжить наши сеансы в любое время, если вы вдруг измените свое мнение.

– И это тоже честно, доктор. И очень любезно с вашей стороны.

Доктор Магнус поднял свою рюмку, посмотрел сквозь нее на свет и задумчиво заметил:

– Янтарь.
X

– Лизетт?

Даниэль заперла за собой переднюю дверь и повесила совершенно не спасающий от дождя зонтик в прихожей. Посмотрев на себя в зеркало, она скорчила рожу при виде того, что творилось у нее на голове.

– Лизетт? Ты здесь?

Нет ответа, и нет ее плаща на крючке. Либо подруга припозднилась на сеансе с доктором Магнусом, либо благоразумно укрылась где-нибудь, дожидаясь, когда кончится этот треклятый дождь. После того как Даниэль пришлось везти Лизетт домой в такси с вечеринки, на которой она лишилась чувств, Даниэль начала по-настоящему беспокоиться о состоянии здоровья своей подруги.

Даниэль сбросила промокшие туфли и вошла в гостиную. Занавески задернуты, отгораживая комнату от серости снаружи, и девушка включила лампу, чтобы немного осветить квартиру. Платье прилипло к телу, точно холодный и влажный презерватив; передернувшись, она подумала о чашечке кофе. Если Лизетт еще не вернулась, значит, он еще не сварен. Придется вместо кофе принять горячий душ, а уже после позаботиться о кофе – если Лизетт к тому времени не вернется и не поставит чайник.

– Лизетт?

Их спальня пуста. Даниэль включила верхний свет. Господи, ну и темень! Это слишком даже для долгих английских летних вечеров – ох уж этот чертов дождь, она даже не помнит, когда в последний раз видела солнце. Девушка стянула с себя мокрое платье, разложила его на кровати, смутно надеясь, что, возможно, так оно не слишком помнется, затем кинула на кресло бюстгальтер и трусики.

Скользнув в пижаму, Даниэль босиком пошлепала обратно в гостиную. Лизетт по-прежнему нет, а уже десятый час. Возможно, она задержалась в пабе. Подойдя к стерео, Даниэль поставила новый диск «Блонди»[28] и прибавила громкость. Пусть соседи жалуются, – по крайней мере, это поможет развеять вечернее сумрачное уныние.

Ругая на чем свет стоит проволочки, она дождалась, когда температура воды в душе станет подходящей, и влезла в ванну. Наслаждаясь горячими струями, девушка несколько минут простояла под ними просто так – душ воскрешал, неся приятную расслабленность. Сквозь убаюкивающий шум воды она слышала приглушенный ритм стерео и, потянувшись к шампуню, начала приплясывать под него.

Душевая занавеска колыхнулась от сквозняка – это открылась дверь ванной. Намыленная Даниэль приоткрыла глаза и выглянула из-за пленки – она знала, что квартира надежно заперта, но после «Психо»[29]… Это была всего лишь Лизетт, уже раздетая, с распущенными светлыми волосами, падающими на грудь.

– Из-за музыки я не слышала, как ты вошла, – поприветствовала подругу Даниэль. – Залезай, пока не простыла.

Даниэль продолжила намыливать волосы. Занавеска раздвинулась, и в ванну шагнула вторая девушка. Даниэль, снова зажмурившаяся, чтобы мыло не попало в глаза, чувствовала, как соски Лизетт трутся о ее спину, а плоский живот прижимается к ягодицам. Ладони Лизетт нежно легли на груди подруги.

Наконец-то Лизетт забыла их глупую размолвку из-за Эдди Зубастика. Она же объяснила, что бросила грязного грубияна, когда он безрезультатно попытался трахнуть ее прямо на танцполе, но как можно разумно растолковать что-то дурехе, которая падает в обморок при виде змеи?

– Боже, ты промерзла до костей! – воскликнула Даниэль, поежившись. – Становись-ка лучше под душ, погрейся. Ты попала под дождь?

Пальцы второй девушки продолжали ласкать ее груди, а вместо ответа губы Лизетт припали к шее застонавшей от наслаждения Даниэль. Вода смывала пену с ее волос и лилась на их соединенные тела. Слабеющая Даниэль медленно повернулась лицом к своей любовнице и обвила руками плечи Лизетт.

Поцелуи Лизетт скользнули к напряженным соскам, дразня их почти болезненно. Даниэль прижала лицо подруги к своей груди и вздохнула, когда быстрые, клюющие поцелуи взлетели обратно к горлу. Возбуждение делало ее вялой, и только Лизетт не позволяла ей сползти на дно. Губы любовницы невыносимо мучили ее; Даниэль задохнулась и притянула лицо Лизетт к своему.

Ее рот приоткрылся, чтобы принять поцелуй ярко-красных губ, и распахнулся еще шире, когда Даниэль заглянула в глаза своей подруги. В первый момент она просто удивилась:

– Ты не Лизетт!

Около полуночи Лизетт открыла своим ключом дверь их квартиры и тихонько вошла. Кое-где горел свет, но Даниэль видно не было – либо она вышла, либо, что более вероятно, отправилась спать.

Лизетт повесила плащ и устало сбросила туфли. Девушка едва успела на последний поезд в метро. Она, должно быть, свихнулась, раз позволила доктору Магнусу уговорить ее вернуться в его кабинет для еще одного сеанса так поздно, но он все-таки прав: ее проблемы серьезны и она действительно нуждается в любой помощи, которую он может оказать ей. Она чувствовала теплую благодарность к доктору Магнусу, который был рядом, когда ей так нужна его поддержка.

Вертушка проигрывателя не крутилась, но огонек на усилителе говорил о том, что стерео включено. Значит, Даниэль не в постели. Наверное, надо все-таки извиниться перед ней за то, что поверила вракам этой дряни Мидж. В конце концов, она испортила Даниэль веселье: бедняжке Даниэль пришлось уложить ее в кровать, покинув вечеринку, даже не встретившись с Бет Гаррингтон, а ведь именно ее в первую очередь пригласила Бет.

– Даниэль? Я вернулась, – позвала Лизетт, не открывая двери в ванную. – Хочешь чего-нибудь?

Ответа не последовало. Лизетт заглянула в спальню, просто на всякий случай – вдруг Даниэль пригласила какого-нибудь дружка. Нет, кровати не разобраны; на одной разложена одежда Даниэль.

– Даниэль? – Лизетт крикнула погромче. Возможно, она просто не слышит из-за шума душа. – Даниэль? – Наверняка с ней все в порядке.

А почему ноги как будто мокрые? Лизетт опустила взгляд. Из-под двери сочилась вода, натекла уже целая лужа. Должно быть, Даниэль плохо задернула занавеску.

– Даниэль! Ты нас затопишь!

Лизетт приоткрыла дверь и осторожно заглянула в ванную. Занавеска висит как положено. Из щели тянется тонкая струйка, но душ, вероятно, работал достаточно долго, чтобы разлилась лужа. Но тут Лизетт сообразила, что за полупрозрачной пленкой она должна видеть силуэт Даниэль.

– Даниэль! – Тревога росла. – Даниэль! С тобой все в порядке?

Она прошлепала по мокрым плиткам и отдернула занавеску. Даниэль лежала на дне, капли падали на ее обращенное вверх улыбающееся лицо с кожей белее фарфора ванной.
XI

Давно уже перевалило за полдень, когда ей наконец позволили вернуться в квартиру. Если бы она была в состоянии думать о каком-то другом месте, куда можно пойти, она наверняка отправилась бы туда. Но вместо этого Лизетт просто плюхнулась на кушетку, слишком поглощенная наливанием себе выпивки, в которой она так отчаянно нуждалась.

Каким-то образом она все-таки позвонила в полицию и, хотя ее колотила истерика, сумела объяснить им, чего хочет. А когда приехала машина, сразу отпала необходимость действовать по собственной инициативе: ее просто подхватил поток полицейского расследования. Так было, пока в Новом Скотленд-Ярде ее не спросили, понимает ли она, что не освобождена полностью от подозрений.

Жертва истекла кровью до смерти, установил медэксперт, и кровь ее смыло в водосток. Безопасная бритва, используемая для бритья ног, лежит открытая, лезвие извлечено. На обеих запястьях трупа наличествуют продольные бритвенные надрезы, рассекающие лучевую артерию, в отличие от неглубоких поперечных ран, которые наносят себе самоубийцы, незнакомые с человеческой анатомией. Кроме того – разрез на левой стороне горла. Итак, здесь имеет место либо тщательно продуманное самоубийство, либо умело замаскированное под него убийство. Ввиду отсутствия каких-либо признаков насильственного вторжения или борьбы вероятнее всего первое. Соседка жертвы признает недавнюю ссору. Лабораторные анализы покажут, была ли жертва пьяна, одурманена или приведена в бессознательное состояние ударом. А после – следствие покажет.

Лизетт пришлось объяснять, что она провела вечер с доктором Магнусом. Тот факт, что она посещает психотерапевта, они, по-видимому, интерпретировали не в ее пользу и поставили на заметку. Попытки связаться с доктором Магнусом по телефону не увенчались успехом, но его секретарша подтвердила, что мисс Сэйриг явилась на назначенную ей дневную встречу. Доктор Магнус перезвонит им, как только вернется в офис. Нет, она не знает, почему он отменил сегодняшний прием, но доктор Магнус часто внезапно срывается с места, когда важные исследования требуют его непосредственного внимания. Нет, здесь нет ничего необычного.

Чуть погодя они позволили Лизетт позвонить. Она позвонила родителям, а потом пожалела, что позвонила. В Калифорнии была еще ночь, так что получилось, что она повернула время вспять – только безо всякой пользы. Они настаивали, чтобы она летела домой первым же рейсом, но, конечно, это было не так-то просто, а никто из них не мог все бросить и махнуть через океан, таким образом родители ничем, в сущности, не могли ей помочь. Она позвонила Майтланду Реддингу, которого страшная новость ошеломила и который предложил любое содействие, какое только способен оказать, но Лизетт и думать не могла о том, что он имел в виду под словом «любое». Она позвонила Мидж Воган, которая бросила трубку. Она позвонила доктору Магнусу, который все еще был недоступен. К счастью, полиция сама оповестила ближайших родственников Даниэль.

Врач Скотленд-Ярда коротко поговорил с ней и дал какие-то таблетки – снотворное, чтобы облегчить девушке сон после суровых испытаний. Они отвезли ее назад на квартиру, предварительно внушив необходимость находиться в распоряжении следствия. Она не должна волноваться, что какой-нибудь гипотетический убийца бродит поблизости, поскольку квартира будет находиться под надзором.

Лизетт тупо осмотрелась, все еще не в силах постигнуть то, что произошло. Полиция уже закончила свою работу, все измерив, все засыпав черным порошком в поисках отпечатков пальцев, оставив после себя беспорядок. Лизетт попыталась убедить себя, что это всего лишь очередной кошмар, что в любой момент Даниэль растолкает ее, спящую на кушетке. Господи, а что же делать со всеми вещами Даниэль? Ее мать со вторым мужем живет в Колорадо; ее отец – управляющий нью-йоркской инвестиционной корпорацией. Очевидно, он позаботится о доставке тела в Штаты.

– Ох, Даниэль.

Лизетт была слишком потрясена, чтобы плакать. Возможно, ей следовало бы поехать сейчас в гостиницу. Нет, это было бы невыносимо – остаться совсем одной в незнакомом месте. Как странно вдруг понять, что у нее на самом деле нет близких друзей в Лондоне, нет никого, кроме Даниэль, а ее теперь тоже нет, а те, кто есть, – в большинстве своем люди, с которыми она познакомилась благодаря Даниэль.

Она попросила секретаршу доктора Магнуса передать ему, чтобы он позвонил ей, как только появится, или оставить записку. Возможно, нужно было самой позвонить еще раз, просто на тот случай, если доктор не получил ее сообщения. Лизетт не знала, что мог бы сделать доктор Магнус, но ведь он такой понимающий человек – она ощущала себя много лучше, когда говорила с ним.

Девушка посмотрела на бутылочку с пилюлями в сумочке. Наверное, надо принять парочку и проспать целые сутки. Она ощущала себя слишком опустошенной даже для того, чтобы думать.

Зазвонил телефон. Лизетт несколько секунд непонимающе пялилась на него, потом вскочила с кушетки и схватила трубку.

– Это Лизетт Сэйриг? Женский голос – незнакомый.

– Да. А кто говорит?

– Это Бет Гаррингтон, Лизетт. Надеюсь, я не потревожила тебя.

– Нет, все в порядке.

– Бедняжка! Майтланд Реддинг позвонил мне и рассказал о трагедии. Не могу передать, как я потрясена. Даниэль показалась мне такой милой во время нашей короткой встречи, и она обладала таким талантом!

– Спасибо. Это я виновата, что вы не успели узнать ее лучше. – Лизетт действительно почувствовала вину и смущение, вспомнив о случившемся на вечеринке.

– Дорогая, ты не можешь оставаться одна в этой квартире. С тобой есть кто-нибудь?

– Нет, никого. Все в порядке. Я в норме.

– Не глупи. Послушай, у меня в этом старом сарае столько пустых спален, что впору гостиницу открывать. Почему бы тебе быстренько не собраться и не приехать прямиком ко мне?

– Это очень любезно с вашей стороны, но я правда не могу.

– Ерунда! Тебе вредно оставаться сейчас в одиночестве. Может, это звучит странно, но когда я не устраиваю одну из этих бунтарских вечеринок, здесь тихо, как в омуте, и скучно, как в церкви. Я люблю компанию, так что твой визит принесет огромную пользу и тебе, и мне.

– С вашей стороны действительно очень мило пригласить меня, но…

– Пожалуйста, Лизетт, будь же благоразумна. У меня уже готовы гостевые комнаты, я пошлю машину, чтобы забрать тебя. Все, что тебе придется сделать, – это сказать «да» и сунуть в сумку пару тряпок. Ты хорошенько выспишься, а утром тебе будет легче принять то, что случилось.

Лизетт не ответила сразу, и Бет осторожно добавила:

– Кроме того, Лизетт. Я так понимаю, полиция не исключает возможность убийства. В таком случае, если бедняжка Даниэль не просто забыла запереться, существует вероятность того, что тот, кто это сделал, владеет ключом от вашей квартиры.

– Полиция сказала, что они присматривают за домом.

– Это мог быть кто-то, кого вы обе знали, кому доверяли, кто-то, кого пригласила сама Даниэль.

Лизетт окинула диким взглядом зловещие тени, растянувшиеся по комнате. Ее убежище осквернено. Даже знакомые предметы кажутся грязными и чужими. Она проглотила слезы.

– Я не знаю, что думать.

Девушка только сейчас осознала, что уже долго сжимает молчащую телефонную трубку.

– Бедняжка! Не надо тебе ни о чем думать! Теперь слушай. Я у своего адвоката, привожу в порядок кое-какие имущественные вопросы для тети Джулии. Прямо сейчас я позвоню, чтобы за тобой заехала моя машина. Она прибудет как раз к тому времени, как ты упакуешь свою зубную щетку и пижаму, и домчит тебя прямиком до нашего буколического Майда-Вэйл. Горничные взобьют для тебя подушки, и ты славно вздремнешь, а там уж и я заявлюсь домой на обед. Бедняжка, держу пари, ты ничегошеньки не ела. А теперь скажи, что ты приедешь.

– Спасибо. Вы так добры. Ну конечно я приеду.

– Значит, договорились. И ни о чем не беспокойся, Лизетт. До вечера.
XII

Доктор Магнус сидел, сгорбившись, на узком сиденье такси, устало массируя лоб и виски. Может, массаж и не снимет ментальной усталости, но по крайней мере уменьшит напряжение мускулов и чуть-чуть облегчит головную боль. Он взглянул на часы. Десять. Он не спал всю прошлую ночь, и не похоже, что это у него получится сегодня. Если бы только вздорные девчонки отвечали на звонки!

Но совесть все равно терзала его. Он нарушил священное доверие. Он не должен был использовать постгипнотическое внушение вчера вечером, чтобы заставить Лизетт вернуться на сеанс. Это шло наперекор всем его принципам, но другого выхода не было: девушка отказалась категорически, а он должен был знать – ведь он был так близок к окончательному доказательству. Всего один последний сеанс регрессивного гипноза…

После него он провел бессонную ночь, слишком возбужденный, чтобы отдыхать, он работал в своем кабинете, пытаясь привести в соответствие конфликтующие элементы освобожденной памяти Лизетт с историческими датами, скопившимися у него за время исследований. К утру вытащенные на свет факты лишь углубили загадку. Он позвонил домой секретарше, отменил все назначенные встречи и провел целый день за нудной утомительной работой, копаясь в пыльных муниципальных записях и подборках газет. Он лихорадочно трудился, а прошлое неохотно выдавало один сбивающий с толку секрет за другим.

Сейчас доктор Магнус являл собой человека усталого, голодного и не слишком чистого, но все-таки ему удалось отыскать твердое доказательство своих теорий. Однако он не был воодушевлен. Добившись своего, он раскрыл еще одну тайну, нечто, что и не снилось его философии. Доктор начал надеяться, что работа всей его жизни была ошибочной.

– Мы прибыли, сэр. Это тот адрес.

– Спасибо.

Доктор Магнус очнулся от мрачной задумчивости и увидел, что они добрались до места назначения. Быстро расплатившись с водителем, он заторопился к дому Лизетт. Горело всего несколько огней, и он настойчиво позвонил – дурное предчувствие делало его движения неуклюжими.

– Минуточку, сэр!

Доктор Магнус дернулся от резкого голоса. Двое мужчин в неброских костюмах энергично приближались к нему, свернув с тротуара.

– Спокойно! Полиция.

– Что-то случилось, офицеры? – Очевидно, случилось.

– Можем ли мы спросить, что вы здесь делаете, сэр?

– Естественно. Я друг мисс Борланд и мисс Сэйриг. Я не смог дозвониться им по телефону, а поскольку мне надо обсудить кое-что важное с мисс Сэйриг, я подумал, что могу приехать к ней на квартиру. – Он понял, что слишком нервничает.

– У вас есть какие-нибудь документы, сэр?

– Что-то не так, офицеры? – повторил Магнус, доставая бумажник.

– Доктор Ингмар Магнус. – Один из офицеров, тот, что повыше, вопросительно взглянул на него. – Полагаю, вы не в курсе новостей, доктор Магнус.

– Да в чем дело?!

– Я инспектор Брэдли, доктор Магнус, а это сержант Уортон. Департамент уголовного розыска. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, сэр. Пройдемте.

Когда Лизетт пробудилась от тревожного сна, вокруг нее царила кромешная тьма. Она секунду вглядывалась широко распахнутыми глазами во мрак, размышляя, где же она. Мало-помалу память вытесняла смутные образы из ее кошмара. Включив стоящую возле кровати лампу, Лизетт посмотрела на часы и нахмурилась. Почти полночь. Она проспала.

«Роллс-ройс» Бет пришел за ней, не успела она еще поспешно собрать сумку. В доме в Майда-Вэйл горничная – одетая в более традиционную униформу, чем та, что была на ней во время прошлого визита Лизетт, – проводила ее в просторную гостевую комнату на верхнем этаже. Лизетт приняла снотворное и рухнула в кровать. Она намеревалась вздремнуть и встретиться с хозяйкой за обедом. Вместо этого она проспала десять полновесных часов. Теперь Бет, должно быть, убеждена в ее безнадежной тупости.

Как часто случается после затянувшегося сна, Лизетт чувствовала себя разбитой. Жаль, что она не подумала прихватить какую-нибудь книгу. Дом безмолвствовал. Наверняка уже слишком поздно, чтобы звонить и звать горничную. Несомненно, Бет решила дать ей поспать до утра, а сама уже отдыхает. Наверное, стоит принять еще одну таблетку и снова уснуть.

С другой стороны, Бет Гаррингтон явно не из тех, кто рано ложится в постель. Она вполне может еще бодрствовать, например – смотреть телевизор там, где шум не потревожит ее гостью. В любом случае Лизетт сейчас не хочется спать.

Она выбралась из постели, увидев, что перед сном разделась лишь наполовину. Сбросив лифчик и трусики, Лизетт скользнула в старинную ночную рубашку с кружевами и лентами, которую привезла с собой. Она не сообразила взять тапочки и халат, но ночи стояли теплые, а белая хлопковая сорочка была достаточно целомудренной, чтобы выглянуть в ней в коридор.

В дальнем конце коридора виднелась дверь, окаймленная полосой света. Остальная часть прохода терялась во тьме. Лизетт тихонько вышла из комнаты. Поскольку Бет не упоминала о других гостях, а помещения для слуг расположены где-то в другом месте, вполне вероятно, что свет горит в спальне хозяйки, указывая на то, что мисс Гаррингтон еще не спит. Лизетт решила, что должна хотя бы попытаться встретиться с Бет, раз уж находится в сознательном состоянии.

Идя на цыпочках по коридору, Лизетт услышала негромкую музыку. Дверь в комнату была приоткрыта, музыка лилась оттуда. Ей повезло: Бет наверняка еще не легла. Она осторожно постучалась.

– Бет? Вы не спите? Это Лизетт.

Ответа не последовало, но дверь распахнулась от прикосновения.

Лизетт хотела позвать снова, но слова встали у нее поперек горла. Она узнала мелодию и узнала комнату. Когда она войдет в эту спальню, она не сможет больше управлять своими действиями, как не могла изменить их в своих снах.

Она видела большую комнату, обставленную по моде Викторианской эпохи. Окна завешаны портьерами, единственный источник света – свеча, горящая на ночном столике возле огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Возле свечи на столике лежат старинные золотые часы, часы, которые вызванивают однообразную мелодию музыкальной шкатулки.

Лизетт пересекла комнату, молясь, чтобы все это оказалось всего лишь еще одним отчетливым и ярким повторением ее кошмара. Она потянулась к столику и увидела, что стрелки часов показывают полночь. Звон прекратился. Она подняла часы и наконец разглядела портрет, который – естественно – находился под крышкой.

Это была ее фотография.

Выпавшие из пальцев часы со стуком ударились о ночной столик, а Лизетт в ужасе уставилась на кровать с пологом.

Изнутри высунулась рука и развела занавеси. Лизетт хотелось закричать, хотелось проснуться. Отбросив полог, лежащая в кровати села и взглянула на нее.

Лизетт взирала на саму себя.

– Нельзя ли ехать немного быстрее?

Инспектор Брэдли, не поддаваясь просьбам, подмигнул сержанту Уортону.

– Сядьте, доктор Магнус. Мы скоро приедем. Думаю, вам стоит отрепетировать извинения, которые вы произнесете, когда мы нарушим покой мирного особняка посреди ночи.

– Я молю Бога, чтобы эти извинения понадобились, – ответил доктор Магнус, по-прежнему сидя подавшись вперед, словно побуждая водителя ехать быстрее.

«Будет непросто», – размышлял доктор Магнус. Он не осмелился рассказать им всю правду. Он подозревал, что Брэдли согласился на поздний ночной звонок Бет Гаррингтон, больше чтобы проверить его алиби, а не из-за того, что хоть сколько-нибудь поверил импровизированной истории Магнуса.

Угробив целый день на бешеные исследования, доктор Магнус не слышал новостей и не придал значения безвкусным бульварным газетенкам с их кричащими заголовками: «Обнаженная красавица зарезана в ванной», «Голую модель прирезали в душе», «Шлюшка-самоубийца или жертва Потрошителя?» За шоком от сообщения о смерти Даниэль последовал шок открытия, что он сам является одной из «серьезных версий» полицейского расследования.

Потребовалась вся сила убеждения психоаналитика, чтобы уговорить их отпустить его – или, по крайней мере, сопроводить к дому в Майда-Вэйл. По иронии судьбы они с Лизетт оказались единственными, способными засвидетельствовать, где находился другой в момент гибели Даниэль. Департамент уголовного розыска мог бы отнестись скептически к позднему сеансу в офисе доктора Магнуса, но здесь имелось несколько подтверждающих их алиби деталей. Бармен «Кувырка» припомнил изысканного джентльмена с бородой, покинувшего заведение после того, как леди, его подруга, неожиданно «вырубилась». Уборщица слышала голоса и оставила кабинет нетронутым. Таким образом полиция установила местонахождение Лизетт той ночью. Полдюжины раздраженных клерков дали показания, где доктор Магнус провел сегодняшний день.

Доктор Магнус мрачно прокручивал в уме результаты своего исследования. Существовала Элизабет Бересфорд, рожденная в Лондоне в 1879 году, в состоятельном семействе, проживавшем на Чейни-Роу на набережной Челси. В 1899 году Элизабет Бересфорд вышла замуж за капитана Дональда Стэплдона и вместе с мужем переехала в Индию. В Лондон она вернулась, страдая чахоткой, которой, очевидно, заразилась за границей, и умерла в 1900 году. Похоронена на Хайгетском кладбище. Вот что с некоторыми трудностями разузнал доктор Магнус в самом начале. На этой основе он стал подбирать дополнительные подробности, черпая их как из освободившихся воспоминаний Лизетт, так и из найденных записей того периода.

Особенно тяжело оказалось отследить последующие ветви семьи – а это он обязан был сделать, чтобы подтвердить, что Элизабет Бересфорд не являлась предком Лизетт Сэйриг. Его беспокоило, что он не сумел отыскать надгробия Элизабет Стэплдон, урожденной Бересфорд, на Хайгетском кладбище.

Прошлой ночью он подтолкнул Лизетт так жестко, как только осмелился. Из ее всплывших на поверхность сознания ужасных видений он наконец извлек ключ. Эти образы не были кошмарными снами, не были символическим представлением подавленных страхов. Они были точными воспоминаниями.

Поскольку дело касалось сенсации и знатных семей, официальные записи осмотрительно избегали упоминаний о трагедии, так же как и лучшие газеты. Желтая пресса оказалась менее щепетильна, и здесь-то доктор Магнус и начал узнавать, что такое страх.

Элизабет Бересфорд была похоронена заживо.

В последнем желании она попросила, чтобы ее тело не бальзамировали. Газеты предполагали, что она предчувствовала свою судьбу и цитировали целые абзацы из Эдгара Алана По. Как-то вечером капитан Стэплдон пришел к могиле жены и обнаружил ее ошеломленно бродящей среди надгробий. После похорон прошел почти месяц.

Газетные статьи переполняли псевдонаучные теории, объяснения медиумов и длинные списки индийских йогов, которые неделями поддерживали в себе состояние приостановленной жизни. Никто так и не установил точно, как Элизабет Стэплдон выбралась из гроба и из склепа, но предполагалось, что сила отчаяния вырвала из древесины винты, а благодаря милости провидения после предыдущего визита склеп не был должным образом заперт.

Муж и жена, ясное дело, немедленно уехали за границу, чтобы избежать публичной огласки и дать Элизабет Стэплдон оправиться от выпавших на ее долю суровых испытаний. Что она и сделала довольно быстро, но, очевидно, для капитана Стэплдона шок оказался слишком велик. Он умер в 1902 году, и вскоре после этого его жена вернулась в Лондон, унаследовав все его немалое состояние и имущество, включая их дом в Майда-Вэйл. Позже к ней перешло и фамильное поместье ее семьи – единственный брат Элизабет пал на Бурской войне,[30] – и Элизабет превратилась в очень и очень богатую леди.

Да, Элизабет Стэплдон стала одной из самых известных – печально известных – дам эдвардианской эры и далее, вплоть до Первой мировой войны. Она была необычайно красива, она очаровывала мужчин, а ее соперницы стонали, что годы как будто не властны над ней. После войны она покинула Лондон и отправилась в путешествие по экзотическому Востоку. В 1924 году пришло известие о ее смерти в Индии.

Поместье перешло к дочери Элизабет, Джейн Стэплдон, родившейся за границей в 1901 году. Элизабет Стэплдон навещала дочь лишь время от времени, Джейн выросла и получила образование в Европе и, кажется, никогда не приезжала в Лондон до 1925 года. Некоторые предполагали, что мать желала отгородить дочь от своего богемного стиля жизни, но когда Джейн Стэплдон появилась, всем показалось, что более вероятной причиной изоляции девочки была ревность. Джейн Стэплдон обладала красотой своей матери – старые поклонники Элизабет клялись, что Джейн – копия Элизабет в молодости. Она унаследовала от матери и вкус к разгульной жизни; с новым кругом друзей-ровесников она подхватила эстафету матери. Газеты пестрели скандальными сообщениями о ее близости с Алистером Кроули и другими, подобными ему. Хотя ее легкомысленные развлечения и поглотили годы Пылающей Юности Потерянного Поколения,[31] даже ее врагам пришлось признать, что провела она эти годы великолепно. В 1943 году Джейн Стэплдон исчезла и предположительно погибла во время воздушного налета, сровнявшего с землей тот участок Лондона, куда она отправилась на пирушку с друзьями.

По документам, оставленным у адвоката, имущество перешло к дочери Джейн, Джулии Везерфорд, живущей в Америке, родившейся в Майами в 1934 году. Очевидно, ее мать закрутила типичный роман с американским миллионером, когда проводила зиму во Флориде. Их тайный брак был расторгнут вслед за рождением Джулии, и дочь осталась с отцом, бывшим мужем Джейн. Джулия Везерфорд прибыла из Штатов в начале 1946 года. Любые сомнения в ее аутентичности и подлинности ее требований мгновенно испарились, поскольку она была копией своей матери в ее молодые годы. Она тоже обладала семейным мятежным характером, продолжила традицию диких вечеринок и эксцентричных знакомств – от поколения битников до детей цветов. Ее старые друзья поражались тому, что Джулию в мини-юбке легко принять за одногодку окружающих женщину молодых, курящих «травку» хиппи. Но в конце концов ее юность, видимо, все же начала увядать, поскольку с 1967 года Джулия Везерфорд живет более или менее уединенно в Европе, время от времени навещаемая своей племянницей.

Ее племянница, Бет Гаррингтон, родилась в 1950 году, она осиротевшая дочь единокровной американской сестры Джулии и богатого молодого англичанина из ее же коллекции. После гибели родителей в авиакатастрофе в 1970 году, Бет стала protegee[32] своей тетушки и погрузилась в безумную лондонскую жизнь. Очевидно, Бет Гаррингтон также унаследует имущество тети. Несомненно и то, что она – точная копия тети Джулии, когда та была в ее возрасте. Интересно было бы увидеть их обеих вместе. А этого, конечно, никому никогда не удавалось.

Сперва доктор Магнус просто не желал принимать истины открытой им страшной тайны. И все же, зная то, что вспомнила под гипнозом Лизетт, он понимал, что иного вывода быть не может.

Поразительно, как женщина, пользующаяся такой известностью (и дурной славой), сумела избежать опубликования своих снимков. Как-никак меняются моды и прически, тщательно подбирается косметика: зрительная память недолговечна, чего не скажешь о линзах камеры. В результате упорных поисков доктор Магнус все-таки отыскал несколько фотографий. При наличии хорошего театрального костюма и грима на всех могла быть запечатлена одна и та же женщина в один и тот же день.

Точно так же на них могла быть снята Лизетт Сэйриг.

Однако доктор Магнус знал, что увидеть Бет Гаррингтон и Лизетт Сэйриг рядом – возможно.

И он молился о том, чтобы прибыть вовремя и предотвратить это.

Знание терзало его разум, просто чудо, что доктор Магнус сохранил достаточно здравомыслия, чтобы убедить Скотленд-Ярд совершить эту позднюю ночную «прогулку» в Майда-Вэйл – отчаянную, если то, что он знает, – правда. Он в жизни не испытывал такого потрясения, как то, когда ему наконец-то сказали, куда отправилась Лизетт.

– С ней все в порядке. Она у подруги.

– Могу я осведомиться где?

– Ее забрал «роллс-ройс». Мы проверили документы, машина принадлежит мисс Элизабет Гаррингтон, проживающей в Майда-Вэйл.

Тогда доктор Магнус обезумел, разъярился и потребовал, чтобы его немедленно доставили туда. Ответившая на телефонный звонок служанка проинформировала их, что мисс Сэйриг приняла снотворное и спит, ее нельзя беспокоить; мисс Сэйриг перезвонит утром.

Стараясь не поддаваться панике, доктор Магнус ухитрился изобрести запутанную историю из полуправды и правдоподобной лжи – только бы уговорить полицию как можно быстрее отправиться к дому Гаррингтон. Они уже знали, что он – один из этих задвинутых чудаков-оккультистов. Что ж, он заверил их, что Бет Гаррингтон входит в тайное общество наркоманов и сатанистов (что было в общем-то правдой), что Даниэль и Лизетт завлекли на их последнюю оргию ради какой-то ужасной цели. Лизетт незаметно одурманили, но Даниэль сбежала и увезла домой свою подругу прежде, чем они успели использовать девушек для какого-либо развратного ритуала – возможно, даже ритуала жертвоприношения. Даниэль убили – либо чтобы заткнуть ей рот, либо это часть того же ритуала, – и теперь Лизетт в их когтях.

Весьма мелодраматично, но тем не менее большинство из этого являлось правдой. Инспектор Брэдли знал о проходящих в особняке сексуальных и наркотических оргиях, но по приказу свыше вынужден был закрывать на все глаза. Знал он кое-что и о некоторых более чем странных лондонских сектах – достаточно, чтобы понимать, что ритуальное убийство вполне реально, тем паче в комбинации с нездоровым разумом и нелегальными препаратами. И хотя это еще не стало (да и не станет) достоянием общественности, медэксперт склонялся к мнению, что порезы на горле и запястьях девицы Борланд нанесены в попытке скрыть тот факт, что вся кровь уже вытекла из нее через два глубоких прокола яремной вены.

Сумасшедший убийца, очевидно. Или ритуальное убийство? Сразу и не скажешь. Инспектор Брэдли приказал подать машину.

– Кто ты, Лизетт Сэйриг, почему носишь мое лицо?

Бет Гаррингтон встала с постели. На ней была старинная кружевная сорочка без рукавов, почти такая же, какую носила Лизетт. Ее зеленые глаза – те самые глаза под маской, которые так потрясли Лизетт во время их прошлой встречи – влекли и околдовывали.

– Когда мой верный Эдриан поклялся, что видел моего двойника, я подумала, что его мозг окончательно сорвался с катушек и докатился до полного безумия. Но после того, как он проследил за тобой до вашей маленькой галереи и привел меня туда, чтобы показать твой портрет, я поняла, что столкнулась с чем-то, что выходит за рамки даже моего опыта.

Лизетт стояла, оцепенев от жуткой притягательности своего воплотившегося в жизнь ночного кошмара. Ее близнец обошла вокруг нее, холодно и оценивающе разглядывая девушку: так змея взирает на загипнотизированную жертву.

– Кто ты, Лизетт Сэйриг, почему твое лицо я видела в своих снах, почему оно преследовало меня в кошмарах, когда я лежала мертвой, – лицо, которое я считала своим?

Лизетт заставила свои губы заговорить:

– Кто ты?

– Мое имя? Я меняла их, когда полагала разумным это сделать. Этой ночью я Бет Гаррингтон. Давным-давно я была Элизабет Бересфорд.

– Возможно ли это? – Лизетт надеялась, что имеет дело с сумасшедшей, но знала, что эта надежда напрасна.

– Дух являлся ко мне во снах и медленно похищал мою смертную жизнь, даруя взамен жизнь вечную. Ты понимаешь меня, хотя твой рассудок и настаивает, что подобное невозможно.

Она развязала тесьму на сорочке Лизетт и позволила легкому одеянию упасть на пол, потом то же сделала со своим облачением. Они стояли лицом к лицу, и обнаженные тела казались отражением друг друга.

Элизабет взяла лицо Лизетт в свои руки и поцеловала ее в губы. Поцелуй был долог; чужое дыхание холодило рот Лизетт. Когда же Элизабет оторвалась от ее губ и пристально посмотрела в глаза, Лизетт увидела острые кривые клыки, выступившие из верхней челюсти Бет.

– Будешь кричать? Если так, то пусть это будет крик экстаза, а не страха. Я не стану осушать и бросать тебя, как сделала с твоей глупой подружкой. Нет, Лизетт, моя нежданно обретенная сестра. Я буду забирать твою жизнь крошечными поцелуями, из ночи в ночь – поцелуями, которые продлятся все твое существование. И в конце ты, добровольная невольница, станешь служить мне – как и те немногие, кого я выбрала за эти годы.

Лизетт дрожала под ее прикосновениями, бессильная вырваться. Из глубин подсознания медленно всплывало понимание. Она не сопротивлялась, когда Элизабет увлекла ее в постель и уложила рядом с собой на шелковых простынях. Лизетт была по ту сторону страха.

Обнаженное тело Элизабет распростерлось на теплой плоти Лизетт. Холодные пальцы ласкали девушку; поцелуи прокладывали себе путь от живота к грудям и дальше, к впадинке у горла.

Элизабет остановилась и заглянула в глаза Лизетт. Ее клыки сверкнули, отразив нечеловеческую похоть.

– А теперь я поцелую тебя сладко-сладко, я дам тебе страсть сильнее, чем твой смертный мозг даже осмеливался вообразить, Лизетт Сэйриг, – совсем как ту, что я приняла вместе с поцелуем духа из сна, чьи глаза смотрели на меня с моего лица. Почему ты приходила в мои сны, Лизетт Сэйриг?

Лизетт смотрела на нее молча, без эмоций. Она не дрогнула, когда губы Элизабет прильнули к ее горлу. Раздался лишь тихий, едва слышный звук, словно разорвалась девственная плева, а вслед за ним – мягкий шелест сосущих губ.

Неожиданно Элизабет оторвалась от своей жертвы с невнятным криком боли. С запятнанными алым губами она уставилась на Лизетт в замешательстве и страхе. Лизетт, у которой из раны на горле струилась кровь, смотрела на женщину с улыбкой жестокой ненависти.

– Что ты такое, Лизетт Сэйриг?

– Я Элизабет Бересфорд. – Голос Лизетт был суров и неумолим. – В другой жизни ты изгнала мою душу из моего тела и похитила мою плоть для себя. Теперь я вернулась, чтобы получить назад то, что когда-то принадлежало мне.

Элизабет хотела отскочить, но руки Лизетт внезапно обняли ее со страшной силой, притягивая к себе, – их нагие тела сплелись в жуткой пародии на двух любовников в момент наивысшего наслаждения.

Но крик, эхом отозвавшийся в ночи, не был криком экстаза.

При звуке крика – впоследствии они так и не пришли к единому мнению, два голоса кричали или только один – инспектор Брэдли прекратил выслушивать разгневанные протесты горничной и, оттолкнув ее, ворвался в дом.

– Наверх! Бегом!

Но приказ оказался лишним. Доктор Магнус уже пронесся мимо него и бросился вверх по лестнице.

– Думаю, это на следующем этаже! Проверьте все комнаты!

Позже он проклинал себя за то, что не оставил человека у двери, ибо к тому времени, как способность мыслить рационально вернулась к инспектору, в доме не осталось и следа слуг.

В спальне хозяйки в конце коридора третьего этажа, за пологом широкой кровати, они обнаружили два тела. Одно принадлежало только что убитой девушке: оно купалось в крови, вытекшей из разорванного горла, – возможно, крови было слишком много для одного тела. Другое представляло собой иссохшую мумию, мертвую уже очень много лет. Руки и ноги погибшей девушки непристойно обнимали рассыпающийся труп, лежащий на ней, а ее зубы в предсмертном спазме сомкнулись на горле древней покойницы. На глазах задохнувшихся от ужаса людей мумия развалилась клочьями волос и кусками ломкой кожи.

Сержант Уортон отвернулся, и его вырвало на пол.

– Я должен принести вам искренние извинения, доктор Магнус, – мрачно произнес инспектор Брэдли. – Вы были правы. Ритуальное убийство бандой больных дегенератов. Сержант! Прекратите немедленно и предоставьте мне полную информацию на Бет Гаррингтон. И тащите сюда каждого, кого найдете здесь. Пошевеливайтесь!

– Если бы я только вовремя понял, – пробормотал доктор Магнус. Кажется, он находился на грани обморока.

– Нет, это я должен был раньше прислушаться к вам! – рявкнул Брэдли. – Мы могли успеть предотвратить это. Эти дьяволы, должно быть, смылись через какой-нибудь черный ход, когда услышали, что мы ворвались. Признаюсь, я напортачил.

– Видите ли, она была вампиром, – сказал доктор Магнус пустым голосом, пытаясь объяснить. – Вампир теряет душу, когда становится немертвым существом. Но душа бессмертна; она живет, даже когда ее предыдущая инкарнация превратилась в бездушного демона. Душа Элизабет Бересфорд жила, пока Элизабет Бересфорд не отыскала ее реинкарнацию в Лизетт Сэйриг. Понимаете? Элизабет Бересфорд встретилась с собственной реинкарнацией, что повлекло разрушение их обеих.

Инспектор Брэдли слушал вполуха.

– Доктор Магнус, вы сделали все, что могли. Думаю, вам лучше спуститься в машину с сержантом Уортоном и отдохнуть до прибытия «скорой».

– Но вы же видите, что я прав! Должны видеть! – взмолился доктор Магнус. Безумие плясало в его глазах. – Если душа бессмертна, то для нее время не имеет значения. Элизабет Бересфорд преследовала саму себя.

Карл Эдвард Вагнер
(пер. Валерия Двинина)

Примечания
1
Строка из знаменитого стихотворения Лонгфелло «Псалом жизни». Евангельская цитата.

2
SAVE Britain's Heritage – британская организация, занимающаяся охраной памятников архитектуры.

3
Эмигрантки (фр.).

4
Бартон Ричард – знаменитый английский актер. Во время съемок «Клеопатры» между Бартоном и Элизабет Тейлор завязался роман.

5
Киностудия «Хаммер» (Hammer, что переводится как «Кувалда») появилась в Великобритании и производила фильмы еще с 1920-х годов. Характерным для компании является оживление «классических монстров» – Дракулы (всего студия «Хаммер» сняла 16 фильмов про вампиров), чудовища Франкенштейна, Оборотня, Мумии и мистера Хайда. Пик расцвета студии пришелся на шестидесятые.

6
Кашинг Питер (1913–1994) – английский актер, известность которому принесли роли барона Франкенштейна в фильме «Проклятие Франкенштейна» (1957) и доктора Ван Хельсинга в «Дракуле» (1958). Среди других ролей Питера Кашинга особого упоминания заслуживают Шерлок Холмс («Собака Баскервилей», 1959) и адмирал Таркин из знаменитой саги Джорджа Лукаса «Звездные войны» (1979).

7
Ли Кристофер (1927) – английский актер; сыграл роль чудовища в фильме «Проклятие Франкенштейна».

8
Харлей-стрит – улица, на которой с викторианских времен предпочитают проживать самые лучшие лондонские врачи.

9
Смесь, мешанина (фp.).

10
Кроули Алистер (Эдвард Александр) (1875–1947) – основатель и лидер учения магического ордена телемитов, писатель и философ. Главный Закон Телема – «Делай, что хочешь…».

11
Уже виденное (фр).

12
«Бристол Крим» (Harveys Sherry Bristol Cream) – херес.

13
Свенгали – герой романа «Трильби» Джорджа дю Морье.

14
«Тангерин Дрим» («Tangerine Dream») – «Мандариновый сон», немецкая рок-группа, исполняющая электронную музыку.

15
Ковен (шотл.) – сборище; шабаш ведьм.

16
Доппельгангер – призрачный двойник, дух живого человека вне его физического тела.

17
Вильсон Вильям – персонаж одноименного рассказа Эдгара Алана По, которому всю жизнь противостоял его двойник. Убив его, он погубил и себя.

18
Ронни-клоун – клоун Рональд, символ сети ресторанов «Макдоналдс».

19
Имеется в виду королева Виктория (1819–1901) – королева Великобритании из Ганноверской династии, правившая в 1837–1901 годы. Шестьдесят четыре года ее царствования вошли в историю под названием Викторианская эпоха.

20
«Кабаре» – знаменитый фильм Боба Фосса с Лайзой Минелли и Майклом Йорком, поставленный по мотивам одноименного бродвейского мюзикла, основанного на пьесе Джона Ван Друтена И сборнике рассказов Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин»; заслуженно получил восемь «Оскаров».

21
Руб Голдберг родился в 1883 году в Сан-Франциско. Выучившись по настоянию отца на инженера в Калифорнийском университете, Руб шесть месяцев проработал в городском департаменте водоканалов, пока наконец смог убедить родителя, что способен стать неплохим художником.

Карьеру на новом поприще он начал в качестве курьера в спортивном отделе газеты Сан-Франциско.

Славу Голдбергу принесли рисунки странных механизмов, построенных по принципу «Зачем делать просто, если можно сделать сложно?». «Изобретения» эти были призваны «помогать» человеку в его повседневной жизни, однако выглядели они совсем не повседневно, поскольку собирались из самых непредсказуемых элементов. Так, например, прибор для автоматического мытья магазинных витрин состоял из последовательно задействовавшихся банановой кожуры, грабель, подковы, лейки, швабры, скотч-терьера, рекламного щита и пепельницы. Механизмы Руба Голдберга служили иллюстрацией к странной склонности человека добиваться минимальных результатов максимальными усилиями. «Есть два способа достижения цели – простой и трудный, – говаривал художник. – И вот что удивительно: большинство людей всегда выбирает именно тот, что сложнее».

22
Гамильтон Дэвид – режиссер, фотохудожник.

23
«Остин» (Austin) – знаменитое лондонское такси весьма консервативного вида, считающееся лучшим в мире. Появилось в 1949 году.

24
«Нью лук» (New Look) – главный стиль 1950-х годов, «новый взгляд» па образ женщины. Автор «нового взгляда» – французский кутюрье Кристиан Диор, отменивший широкие плечи и короткие юбки военной моды и вернувший женственность, романтичность и почти забытую элегантность.

25
Эдвардианский денди – франт времен Эдуарда VII (1841–1910), короля Великобритании и Ирландии (1901–1910).

26
Фрэнки – персонаж «Шоу ужасов Роки Хоррора».

27
Концепцию «пространства» как такового создавали и Демокрит, и Аристотель, и Эвклид, и Ньютон, и Эйнштейн. В данном случае, вероятно, имеется в виду концепция «жизненного пространства» Курта Левина (1890–1947), немецкого психолога, создателя теоретико-полевой концепции личности и группы в психологии.

28
«Блонди» («The Blondie») – американская вокально-инструментальная группа.

29
«Психо» (1960) – знаменитый фильм Альфреда Хичкока.

30
Англо-бурская война 1899–1902 годов.

31
Потерянное поколение – поколение, выбитое войной из привычной жизни, не умевшее или не захотевшее примириться с противоречиями окружающего их послевоенного мира. Основными чертами этого поколения были бездеятельность, гедонизм, преклонение перед успехом, заискивание перед богатством. Летописцем «потерянного поколения» стал Фрэнсис Скотт Фицджеральд с его романами «По эту сторону рая», «Прекрасные, по обреченные», «Великий Гэтсби», «Ночь нежна». «Пылающая юность» (1922) – один из романов того времени.

32
Протеже, особа, пользующаяся чьим-либо покровительством (фp.).