Некроскоп 5: Тварь внутри тебя

Краткая предыстория

Гарри Киф унаследовал способности экстрасенса по материнской линии. Он разбил их до недосягаемых высот парапсихического могущества. Гарри — некроскоп: он разговаривает с мертвецами, как другие разговаривают с друзьями или соседями. Понятно, что Великое Большинство — мертвецы — считают некроскопа своим другом, ведь он один — свет в их вечной тьме, ниточка, связующая их с тем миром, что они покинули.

Обычное человеческое восприятие смерти неверно: разум умершего вовсе не сопровождает тело, обреченное на разрушение и тлен, — разум продолжает действовать в том же проявлении, что и при жизни, но перед ним открываются тысячи упущенных при жизни возможностей. Разум писателей создает величайшие сочинения, которые никто не напечатает; разум архитекторов — конструкции фантастических, великолепных городов, которые никто не построит; сознание математиков исследует Чистые Числа в пределах, ограниченных лишь бесконечностью.

В юные годы Гарри использовал свой тайный дар, чтобы облегчить учебу, поскольку он не обладал академическими наклонностями; его усопшим друзьям-эрудитам, естественно, не составляло труда помочь ему обойти острые углы школьной программы. В результате он открыл в себе способность к инстинктивным или, точнее, интуитивным вычислениям.

Но не только Гарри Киф умеет “беседовать” с мертвецами. В СССР ставят опыты в области экстрасенсорики, используя парапсихические способности Бориса Драгошани, румына, точнее — валаха по происхождению. Борис — некромант, который умеет вырывать тайны, унесенные умершими, терзая их тела. И если Великое Большинство любило Гарри, то Бориса оно боялось и ненавидело. Причина этого проста: Гарри, некроскоп, беседовал с мертвецами, как друг, относясь к ним с сочувствием и симпатией. Русский же некромант буквально вторгался в мертвое тело и брал то, что ему требовалось! И не удивительно: его отвратительный талант — порождение древнего Зла, живущего в нашем мире: вампиризма. Учителем Бориса был один из самых могущественных вампиров на Земле — Тибор Ференци.

Когда-то, около тысячи лет назад, Тибор был человеком, гордым и свирепым воином из Валахии, служившим в Киеве русскому князю Владимиру.

Князь задумал избавиться от своевольного Тибора и послал его на верную смерть. Он велел ему усмирить непокорного боярина, Фаэтора Ференци, обитавшего в неприступном горном замке в Хорватии и наводившего ужас на местное население. Фаэтор был великим древним Вамфиром: внутри него жила тварь, сгусток метафизической протоплазмы, наделяющей своего хозяина бессмертием и необычайными способностями. Фаэтор пленил Тибора и внедрил в его тело каплю плоти вампира. Так воин-валах стал “сыном” Ференци. Сотни лет он наводил ужас на Земле, но потом был убит, и вот уже много веков покоится в заброшенном склепе в горах Валахии, беспомощный, но не мертвый — ведь вампир в нем бессмертен. С помощью Бориса Драгошани он надеялся вернуться к жизни и потому поделился с ним частью своих знаний, а потом внедрил в его тело каплю плоти вампира.

Его уроки не пропали даром: ни один покойник ничего не мог утаить от Драгошани, который находил нужные ему ответы в крови, в кишках, даже в костном мозгу жертвы. Драгошани заставлял мертвецов страдать, только он был способен причинить боль даже трупу! Он заставлял мертвецов испытывать ужас, когда добывал секреты. Они чувствовали его руки, лезвие скальпеля, острие шила; они осознавали и ощущали все, что он проделывал с ними! Он не задавал мертвецам вопросы, чтобы узнать то, что хотел: он боялся, что они могут солгать. Его метод заключался в другом: он кромсал их тела — и читал ответы в разодранной коже и мышцах, порванных сухожилиях и связках, в мозговой жидкости, в самой плоти мертвеца!

Юношей Гарри разыскал могилу своей матери, вернее, то место, где она утонула, катаясь на коньках по льду замерзшей реки. Отца Гарри потерял очень рано, и мать вышла замуж за русского политического эмигранта. После ее смерти юный Киф жил у родственников, отчим не пожелал с ним общаться. И вот, беседуя с умершей матерью, он понял, что ее гибель была подстроена не кем иным, как отчимом, по-видимому позарившимся на наследство, вопреки просьбам матери Гарри решил отомстить.

К этому времени британская разведка заинтересовалась способностями Гарри. Ее шеф, сэр Кинан Гормли, пригласил Гарри сотрудничать... и был злодейски убит русскими агентами — все тем же Борисом Драгошани и его помощником. Гарри решил померяться с Борисом силами, отомстить за смерть Гормли.

Но возможностей для мести на тот момент у него было маловато.

Гарри обратился за помощью к великому математику Августу Фердинанду Мёбиусу (1790 — 1868). Используя свою способность к интуитивным вычислениям, он овладел открытым Мёбиусом пятым измерением, которое существует параллельно нашему четырехмерному миру. Теперь Киф получил возможность телепортироваться мгновенно на любые расстояния, в любое место, если ему известны его координаты или если там находится дружественно настроенный представитель великого большинства — он служит как бы маяком.

Оказалось, что Гарри обладает властью вызывать мертвых из могил. И он использует эту власть. От своих друзей, Великого Большинства, он узнал, что в окрестностях особняка в Бронницах — там находится резиденция русского отдела экстрасенсорного шпионажа — в торфяных болотах покоятся останки тысяч татар, сложивших здесь головы во времена их нашествия на древнюю Русь. Это-то воинство и возглавил Гарри, чтобы сразиться с Борисом. Он вызвал мертвых из загробного сна, переместился с ним через пространство Мёбиуса в особняк и дал бой...

Драгошани был уничтожен, а с ним заодно и весь советский центр мыслешпионажа с его многочисленным персоналом и массой аппаратуры. Но Гарри дорого за это заплатил. Его тело также погибло. Правда, у него остался младенец-сын, тоже Гарри, унаследовавший все способности отца.

Впрочем... некроскоп хорошо знал из собственного опыта, что смерть — это не конец.

Лишенный телесной оболочки, его разум пребывает в бесконечности Мёбиуса. Там, проследив временные линии, он увидел, что алые нити вампиризма вплетаются в голубые линии жизни человечества.

Так Гарри осознал свою миссию, свою судьбу: искоренить вампиров во всем мире! Пытаясь узнать возможности и уязвимые места вампиров, Гарри выяснил что мог и у мертвецов, и у обоих Ференци — Тибора и Фаэтора. С его помощью совместными усилиями английской разведки и русского центра в Бронницах удалось покончить с останками Тибора, уничтожить его могилу.

В эту операцию вмешивается советский КГБ, соперничающий с отделом мыслешпионажа. Он захватил в плен Алека Кайла, главу британской экстрасенсорной разведки, чтобы выведать ее секреты. Промывание мозгов разрушило разум Кайла. Узнав об этом, Гарри перемещает свое сознание в тело друга. Теперь он уже не пленник пространства.

Тибор Ференци окончательно уничтожен, но у него есть еще один “сын” — Юлиан Бодеску...

Некогда молодая супружеская пара проводила отпуск в горах Валахии, катаясь на лыжах. На горном спуске муж сломал лыжу. Упав со склона, он очутился со сломанной ногой прямо на лужайке у могилы Тибора Ференци и истек кровью. Беременная жена упала в обморок. Тибор сумел добраться до плода в материнской утробе.

Ребенок, Юлиан, родился вампиром и быстро приобрел могущество.

Вампир Бодеску пытался погубить и Гарри, и его сына. Но Киф-младший, младенец (который, возможно, талантом превосходит отца), расстроил его козни. Юлиан погиб.

Вампир уничтожен. Но в ходе битвы Гарри-младший исчезает (по крайней мере, с Земли); с ним исчезла и его мать, которая не выдержала ужасов битвы с Юлианом и потеряла рассудок. Гарри-старший искал жену и ребенка во всех мыслимых далях и безднах и отчаялся найти их: линии жизни его близких таинственно исчезли в тех мирах, куда даже ему нет доступа.

Гарри ушел из британской разведки, чтобы целиком заняться поисками, которые стали его навязчивой идеей; некроскоп живет затворником в своем старом доме на окраине Боннирига, неподалеку от Эдинбурга.

Потом... его снова разыскал отдел экстрасенсорного шпионажа. Они отчаянно нуждаются в помощи Гарри и боятся, что он откажется; но они знают, чем его заинтересовать. Служба столкнулась с похожим случаем: их секретный агент пропал, но не был обнаружен среди мертвецов. Как и Гарри-младший и его мать, молодой агент буквально растворился в воздухе. Телепаты считают, что его нет в живых; однако связаться с его сознанием может лишь некроскоп. Гарри прибег к помощи великого Большинства; среди них пропавшего агента нет.

Но тогда... где же он?

Не там ли, где сын некроскопа со своей матерью?

В ходе поисков Гарри нечаянно напал на след Печорского проекта. Под этим кодовым названием русские проводили исследования в секретной лаборатории, спрятанной в скальном массиве Уральского хребта. Пытаясь создать силовой щит, противостоящий системе СОИ (американской программе “Звездные войны”), в ходе экспериментов они случайно пробили дыру в пространственно-временном континууме, ведущую в параллельный мир. Оказалось, что они обнаружили древний канал проникновения сил вампиризма на Землю! Эти твари проникали в наш мир через Печорские Врата. Фантастика! Впрочем, некроскопа и отделы экстрасенсорики России и Англии трудно чем-либо удивить.

Благодаря своим контактам с мертвецами, особенно с Августом Фердинандом Мёбиусом, Гарри открыл еще одни Врата и использовал их, чтобы проникнуть в мир Вамфири, где на мрачных утесах из камней и костей гнездятся силы вампиризма, кошмар и ужас Вселенной; мир, откуда правят лорды Вамфири. И там он нашел своего сына, уже молодого человека, увы, ставшего вампиром.

В этом неуютном мире Гарри-младший носит имя Обитатель. Пока ему удается держать под контролем свое вампирское начало. У Обитателя на службе состоит небольшой отряд Странников, по происхождению цыган, и отряд трогов, жителей Темной стороны. Ему приходится сражаться с ужасными врагами, превосходящими числом его силы. Они давно одолели бы его, не владей он высшими знаниями, в том числе тайной пространства Мёбиуса.

Но вот воинственные Вамфири, возглавляемые величайшим злодеем лордом Шайтисом, забывают на время внутренние распри и раздоры, и все отряды объединяются в гигантское и злобное войско, чтобы уничтожить Обитателя, и его крепость, стереть в пыль разбитые им сады.

Оба Гарри, старший и младший, объединили свои силы против этой армии монстров; если их не одолеть, власть над всей Вселенной станет ужасной реальностью. Но отец и сын не одиноки, в кровавой битве к ним присоединяется обворожительная и умная леди Карен, тоже Вамфири. Она способна читать мысли других лордов и даже предвидеть их действия. Все же Шайтис со своими подручными, обладая злобным войском громадных чудищ-воинов, созданных с помощью вампиризма из плоти людей и трогов, неминуемо должны победить... но им не одолеть великую мощь некроскопа и его сына.

Защитники садов нанесли поражение войску Шайтиса. Им нужно искоренить очаги вампиризма, разрушить замки лордов. Все, кроме замка Карен...

После победы над силами Вамфири Гарри Киф посетил Карен в ее мрачном и отвратительном гнезде, служащем ей крепостью. Она не так давно носила в себе вампира и пока была способна обуздывать в себе эту тварь. Если бы некроскопу удалось изгнать из нее вампира и уничтожить его... возможно, затем удалось бы спасти и Гарри-младшего.

Метод Гарри был радикален, можно сказать, жесток и груб, но — ужасающе эффективен. Но мог ли он предвидеть, что из этого выйдет? Карен была леди Вамфири. А теперь? Лишенная своего дара, она превратилась в хорошенькую, но пустую девчушку. Куда девалась ее власть, ее свобода, ее дикий, ничем не скованный дух Вамфири? Все исчезло.

И когда Гарри вышел из изматывающего транса, оказалось, что и сама Карен исчезла!

Ее тело, изуродованное и окровавленное, лежало у подножия утеса: Карен предпочла смерть!

Обитатель видел, что сотворил его отец. Он понял, что за этим кроется. Следующая очередь — его. Боясь, что отец начнет широко применять свое “лекарство”, Обитатель с помощью своего могущества лишил Гарри его магической силы, а также — умения разговаривать с мертвыми и дара к интуитивным вычислениям.

Затем он возвратил Гарри Кифа, экс-некроскопа, в его мир, мир людей.

Не разговаривать с мертвыми. Он должен подчиниться запрету, потому что его нарушение влечет за собой ужасные психические и физические страдания. Поскольку он, кроме того, не мог теперь пользоваться пространством Мёбиуса, так как потерял дар интуитивного вычисления, Гарри Киф превратился в практически обычного человека. Для него, с его знаниями и былыми возможностями, это было равносильно растительному существованию — как у человека, подвергнутого лоботомии. Он был некроскоп, теперь он — никто. Сам Гарри лишен дара активного общения со своими бесчисленными друзьями-мертвецами, но они продолжали беседовать с ним в его снах. Их рассказы были ужасны. Объявился еще один Великий Вампир и начал свое шествие по Земле!

Гарри считал делом своей жизни искоренение вампиров. Но что он, экс-некроскоп, мог сделать теперь? Как самый лучший эксперт по вампирам, он мог лишь советовать. Кроме того, он обязан был действовать, так как если ни он, ни отдел экстрасенсорики не найдут вампира, то это не желающее умирать чудовище само найдет его! Гарри был живой легендой: он был грозой вампиров, в его скованном чарами мозгу хранились секреты Великого Большинства, а также математические формулы управления пространством Мёбиуса. Если новый вампир, пользуясь своим могуществом некроманта, овладеет его метафизическим даром — последствия будут ужасны!

Мертвые, хотя им и был закрыт доступ к Гарри, находили способы общаться с ним. Они сообщали, что вампир занят какими-то приготовлениями на одном из островов Эгейского моря. Снова сотрудничая с экстрасенсами британской разведки, Гарри Киф со своей подругой отправляются на Средиземное море.

Но еще раньше два британских экстрасенса попали под власть вампира и сами стали вампирами, предоставив свои телепатические таланты в распоряжение Яноша Ференци, “сына” Фаэтора и кровавого “брата” Тибора.

Янош возвратился в эти края, чтобы подтвердить власть над “своей” территорией и откопать древние клады.

Он закопал их в пятнадцатом веке, узнав, что его могущественный отец, вампир Фаэтор, возвращается в Валахию после почти трех веков кровожадных приключений, когда он сражался в рядах крестоносцев, потом служил Чингисхану и, наконец, мусульманам. Фаэтор ненавидел Яноша и попытался бы “убить” его, как уложил в могилу, хотя и не умертвил, его “брата” Тибора. Ожидая той же участи, Янош и закопал клады, — пусть они ждут его в течение этих веков в могиле.

Гарри столкнулся с Яношем — и потерял возлюбленную. Он понял, что должен любым путем вернуть себе дар мертворечи и власть над загадочным пространством Мёбиуса, иначе у него не будет ни малейшего шанса.

Призрак Фаэтора Ференци, обитавшего в развалинах брошенного дома неподалеку от Плоешти в Румынии, вошел в контакт с Гарри и предложил ему помощь.

Ментальная сила Гарри была отнята Обитателем, Гарри-младшим, вампиром величайшей мощи. Возможно, дух Фаэтора, этого отца вампиров, войдя в сознание Гарри, сумеет снять блокаду с закрытых зон мозга. Гарри не улыбалась идея впустить вампира, такого вампира в свой мозг, и он сознавал, что этот эксперимент чреват губительными осложнениями. Но... дареному коню в зубы не смотрят.

Причина, по которой Фаэтор предложил свою помощь, была простой: он не мог смириться с мыслью, что ненавистный Янош, его “сын”, на вершине могущества, тогда как он стал всего лишь тенью, которой чураются даже мертвые. Он желал гибели Яноша, лучше всего — при собственном участии. И Гарри Киф — единственный, кто может воплотить его план. По крайней мере, такие доводы привел Фаэтор...

Гарри приезжает в Румынию. Ожидая появления Фаэтора, он уснул в развалинах заброшенного дома. Пока Гарри спал, Фаэтор проник в его мозг и снял некоторые запреты, наложенные Обитателем. Проснувшись, Гарри обнаружил, что дар мертворечи вернулся к нему.

Теперь он может связаться с давно умершим математиком Мёбиусом и впустить его в свое сознание, чтобы тот снова обучил его интуитивным вычислениям и властью над так называемым пространством Мёбиуса. Но Фаэтор обманул его: очутившись в мозгу Гарри, вампир не пожелал оттуда убраться, и некроскоп теперь имеет незваного обитателя.

И вот Гарри попадает в замок Яноша в Зарандульских горах в Трансильвании и, обретя былую мощь, повергает вампира в прах. Ему также удается избавиться от духа Фаэтора и отправить его в бесконечное одинокое скитание по временным течениям пространства Мёбиуса.

Но победа не досталась Гарри даром. Некие смутные желания одолевают его. Нить его жизни в пространстве Мёбиуса, уходящая в беспредельное будущее, прежде голубая, как у всех людей, теперь окрашена алым.
Часть 1
Глава 1Голос мертвых

— Гарри? — Голос Дарси Кларка в телефонной трубке звучал тревожно, хотя и чувствовалось, что он старается себя контролировать. — Слушай, у нас тут возникли проблемы. Нам нужна помощь... твоя помощь.

Гарри Киф, некроскоп, мог только гадать о том, что беспокоит главу британского отдела экстрасенсорной разведки и какое это имеет отношение к нему.

— В чем дело, Дарси? — мягко спросил он.

— Убийство. — В ответе собеседника теперь уже явственно слышалась тревога. — Чертовски грязное убийство! Бог мой, Гарри, ни с чем подобным я никогда не сталкивался!

Дарси Кларк на своем веку навидался всякого, и Гарри Киф это знал, так что согласиться с последним утверждением некроскопу было трудно. Хотя, если речь идет о...

— Моя помощь? — Гарри уставился на телефонную трубку. — Дарси, ты хочешь сказать...

— Что? — не понял собеседник, но тут же до него дошло: — Нет, нет... о Боже, нет! Это не вампир, Гарри! Хотя в каком-то смысле, безусловно, монстр. О, это человек, но он просто чудовище!

Гарри позволил себе расслабиться, но не до конца. Он знал, что рано или поздно отдел экстрасенсорики свяжется с ним. Может, этот звонок и есть то, чего он опасался, какая-нибудь хитрая ловушка. Но... Дарси всегда был его другом и не пойдет, надеялся Гарри, на крайние меры, пока есть другие возможности. И даже если он решится на это, представить Дарси, вооруженного арбалетом с вложенной в него стрелой из дуба, а может, канистрой с бензином, Гарри не мог. Нет, сначала Дарси поговорит с ним, выслушает его. А уж потом...

Глава отдела экстрасенсорики знал о вампирах почти столько же, сколько Гарри. Знал, что надежды на исцеление нет. Но они были друзьями, сражались на одной стороне, и Гарри надеялся, что палец на спусковом крючке не будет принадлежать Дарси. Но чей-то палец будет, будет...

— Гарри? — встревоженно спросил Кларк. — Ты тут?

— Откуда ты звонишь, Дарси?

Ответ последовал без промедления:

— Дежурка военной полиции в Замке. Они нашли ее тело у ограды. Совсем ребенок, Гарри. Лет восемнадцать-девятнадцать. Они пока не знают даже, кто она. Уже это было бы большой помощью. Но главное, конечно, узнать, кто это сделал.

Если и был на свете кто-то, кому Гарри Киф доверял, так это Дарси Кларк.

— Через пятнадцать минут я буду у вас.

Кларк облегченно вздохнул.

— Спасибо, Гарри. Мы это оценим.

— Мы? — встрепенулся Гарри, не сумев скрыть свою настороженность.

— А? — В голосе Кларка слышно было недоумение. — Ну, полиция. Полиция и я.

Убийство. Полиция. А причем тут отдел? И что там делает Кларк?.. Если вообще все это правда?

— Какое это имеет отношение к тебе?

И тут на другом конце провода задергались, что ли... что-то не то.

— Я... да я тут, в этих краях, с визитом вежливости... навещал тетушку. Время от времени я бываю у нее. Она уже лет десять прихварывает, но лежать в постели не намерена, все бегает. Я сегодня как раз собирался возвращаться в штаб-квартиру, когда узнал о трагедии. Это тот случай, когда наш отдел старается помочь полиции. О Господи, Гарри, тут целая серия омерзительных убийств!

Старая тетушка в Шотландии? Гарри никогда не слышал от Кларка ни о какой тетушке. Но с другой стороны, ему представляется случай выяснить, известно ли им о его проблеме. Гарри понимал, что надо быть очень осторожным: он слишком много знал об отделе экстрасенсорики, как, впрочем, и они слишком много знают о нем. Но, может быть, не всё? По крайней мере, пока...

— Гарри? — Снова раздавшийся в телефонной трубке голос Кларка был каким-то гулким, с металлическим оттенком. Может, это ветер гудит в телефонных проводах? Там, в замке, всегда сильный ветер. — Где тебя встретить?

— На эспланаде. И вот что, Дарси...

— Да?

— Да нет, ничего, поговорим при встрече.

Гарри положил трубку и вернулся на кухню, где его ждал завтрак: бифштекс толщиной с дюйм, непрожаренный, с кровью!
* * *

Внешне Дарси Кларк был, наверное, самым неприметным человеком на свете. Природа в качестве компенсации за эту невзрачность наградила его уникальным даром: Кларк был отражателем. Он являл собой противоположность тем людям, которые притягивают несчастья. При малейшем намеке на неприятность к нему на помощь приходил какой-то парапсихологический ангел-хранитель. Это происходило помимо его воли. Он что-то ощущал, лишь когда намеренно смотрел в лицо опасности.

Таланты других в его команде: телепатов, гадателей по магическому кристаллу, предсказателей, толкователей снов, детекторов лжи — были управляемы, послушны и применимы на практике, только не талант Кларка. Его дар лишь приглядывал за ним. И больше ничего. Но поскольку дар этот обеспечивал своему носителю долгую жизнь, Кларк прекрасно подходил для той должности, которую занимал. Он и сам не мог свыкнуться со своей исключительностью и удивлялся, если какой-нибудь случай вновь убеждал его в этом. Он до сих пор отключал свет, когда менял лампочку! А может, это тоже было частью его дара...

Глядя на Кларка, трудно было предположить, что он способен хоть чем-то руководить, тем более — самым секретным отделом английской разведки. Среднего роста, с волосами мышиного цвета, сутулый, с намечающимся брюшком, средних лет, — он вообще был весь какой-то средний, с головы до ног. Глаза неопределенного, скорее орехового, цвета, лицо неулыбчивое. Плотно сжатые губы — единственное, что запоминалось в нем. Одевался Дарси тоже неприметно.

Обо всем этом успел подумать Гарри Киф, стоя на эспланаде эдинбургского Замка, где он оказался, когда вышел из пространства Мёбиуса, и ожидая, пока его заметит Кларк, стоящий к нему спиной: руки в карманах пальто, лицом к медной табличке над старинной поилкой для лошадей (XVII век).

Рядом находился чугунный фонтан, в виде двух голов: одна была уродлива, другая — прекрасна. Фонтан, гласила надпись, установлен

...поблизости от того места, где немало ведьм было сожжено на костре. Добрая и злая головы означают, что одни из них использовали знание в зловредных целях, другие же не желали своим соотечественникам ничего, кроме добра, но их неправильно поняли.

Майский солнечный день мог бы быть теплым, если бы не порывы ветра. На эспланаде почти никого не было. Лишь вдали по мощеной дорожке, примыкающей к крепостной стене, небольшими группками прогуливалось десятка два туристов, любуясь на город, лежащий далеко внизу, и фотографируя башни и зубчатые стены Замка.

За мгновение до появления Гарри Кифа Кларк был наедине со своими мыслями; в радиусе пятидесяти футов не было ни души. Неожиданно тихий голос за его спиной произнес:

— Огонь не выбирает. Он пожирает и доброе, и злое — хватило бы дров.

У Кларка сердце подпрыгнуло в груди, кровь на мгновение отхлынула от лица. Он круто развернулся.

— Гарри!.. — выдохнул он. — Боже, я тебя не заметил. Откуда ты взялся?

Он запнулся, потому что знал откуда. Гарри однажды брал его в то место, что находится нигде и везде, внутри и снаружи — в пространство Мёбиуса.

Кларк с бьющимся сердцем прислонился к стене. Он не испугался — это был просто шок от неожиданности; ангел-хранитель подсказывал ему, что от Кифа опасность не исходит.

Гарри улыбнулся и кивнул, коснувшись руки друга, затем бросил взгляд на табличку. Улыбка его стала печальной.

— Они изгоняли не ведьм, а свои страхи. Думаю, почти все эти женщины были безвинны, — сказал он. — Если бы мы были так же чисты душой, как они...

— Что? — Кларк не сразу понял, о чем говорит Гарри. — Чисты душой? — Он снова повернулся к табличке.

— Вот именно, — кивнул Гарри. — Они могли обладать каким-то даром, но зла в этом не было. Ведьмы? Ты бы не отказался взять их в свою команду.

Кларк наконец очнулся, ему не нужно было щипать себя, чтобы убедиться, что таинственное появление Гарри — реальность; впрочем, присутствие Гарри всегда так действовало на него. То же самое было три недели назад, в Греции (неужели всего три недели назад?). Правда, тогда Гарри был страшно обессилен, он даже не владел мертворечью. Потом он вернул себе этот дар. Он собирался сразиться со сверхвампиром, Яношем Ференци, и вернуть себе власть над...

У Кларка перехватило дыхание.

— Ты снова им владеешь! — Он схватил Гарри за руку. — Пространством Мёбиуса!

— Ты мог связаться со мной — и давно бы все знал.

— Я получил твое письмо, — оправдывался Кларк, — и я много раз пытался до тебя дозвониться. Может, ты и был дома, но на звонки никто не отвечал. Наши мыслелокаторы тоже не могли тебя обнаружить. — Он протянул руки к Гарри. — Ты не поверишь! Я только на днях вернулся со Средиземного моря, а тут накопилось много вопросов... в общем, сам понимаешь. Мы закончили работу на островах и думали, что ты, со своей стороны, тоже. Там были, конечно, наши экстрасенсы, и мы получали их отчеты. Когда мы узнали, что скала с замком, где обитал Янош, взорвалась, мы поняли, что это твоя работа, что ты победил вампира. Но то, что ты снова владеешь пространством Мёбиуса, — это просто сказочно! Я рад за тебя!

“Так ли?” — подумал Гарри, а вслух сказал лишь:

— Спасибо.

— Как, черт возьми, это тебе удалось? — Кларк все еще не мог успокоиться. Если он и притворялся, у него это хорошо получалось. — Я хочу сказать, взорвать замок. Насколько мне известно, это было то еще зрелище. Он что, там и погиб, при взрыве?

— Погоди, все по порядку. Я хочу взглянуть на эту девочку, отведи меня к ней, а по дороге я все тебе расскажу.

Собеседник его вдруг успокоился.

— Идем, — сказал он мрачно. — Ты еще не до конца все знаешь, и тебе это не понравится.

— Что там? — Некроскоп был, как всегда, сдержан и слегка насмешлив. И хотя он пытался скрыть свое недоверие, Кларк почувствовал это. — У тебя всегда так. Ты когда-нибудь обращался ко мне с тем, что может понравиться?

На это у Кларка имелся ответ.

— Если бы не случалось такого, что нам не нравится, мы с тобой остались бы без работы. Я рад хоть завтра подать в отставку. Но пока происходит подобное, кто-то ведь должен этим заниматься.

Они двинулись по эспланаде.

— Да, это Замок. — Голос Гарри зазвучал более живо. — Ну, а замок Ференци — это просто груда развалин. Ты спрашиваешь, как я с ним справился? — Он вздохнул и продолжил: — Когда-то давно, когда мы только покончили с Бодеску, я случайно обнаружил склад взрывчатки в Коломые и воспользовался тамошними запасами, чтобы взорвать особняк в Бронницах. Ну, а поскольку лучшее решение — это самое простое решение, я снова воспользовался этим складом. Я сделал две или три ходки — в пространстве Мёбиуса, конечно, — и заложил пластиковой взрывчатки под логово Яноша столько, чтобы хватило взорвать его ко всем чертям. Не стану гадать, что там было у него в замке, но думаю, там было немало такого, чего я никогда не видел, да и не хотел бы видеть. Ты же знаешь, Дарси, кусочка семтекса, малюсенького, с ноготь, хватит, чтобы кирпичи повылетали из стен. Представь, что натворит пара центнеров этой взрывчатки! Если там и было что-то, что может считаться живым, — он пожал плечами, — у него не было никаких шансов уцелеть.

Пока Гарри рассказывал, глава отдела экстрасенсорики украдкой изучал его. Он, казалось, ничем не отличался от того человека, с которым Кларк месяц назад встретился в Эдинбурге. Оттуда Кларк направился на Родос и острова Эгейского моря, а Гарри — в горы Трансильвании. Внешне-то он был таким, как всегда... Однако сведения, полученные Кларком, заставляли усомниться в том, что Гарри остался прежним.

Гарри Киф был как бы составлен из двоих людей: разум одного и тело другого. Разум принадлежал ему, Гарри, а тело — некоему Алеку Кайлу, которого Кларк знал в свое время. И вот что удивительно: постепенно лицо и фигура, доставшиеся Гарри от Кайла, становились все более похожи на лицо и фигуру погибшего Гарри. От всего этого у Кларка голова шла кругом. Ему приходилось заставлять себя не думать об этой метафизике, не попытаться разобраться в психологической стороне вопроса.

Некроскопу, вернее его телу, было, насколько знал Кларк, года сорок три — сорок четыре, но выглядел он лет на пять моложе; разум же его был моложе еще лет на пять. Все это трудно поддавалось осмыслению... Кларк снова заставил себя сосредоточиться.

Взгляд медово-карих глаз Гарри чаще бывал недоверчивым, но иногда щенячье-восторженным; впрочем, сейчас глаза его были скрыты за большими солнцезащитными очками. Кларк почувствовал раздражение. Эти очки... Они были уместны весной в Греции, но не здесь, в Эдинбурге, в это время года. Разве что у человека слабые глаза. Или чужие...

В рыжевато-каштановых, вьющихся от природы волосах Гарри многочисленные седые пряди выглядели неестественно, как специально обесцвеченные. Через несколько лет седина будет преобладать, но уже сейчас она придавала Гарри профессорский вид. Профессор, да... Но каких немыслимых наук? Нет, по внешнему виду Гарри трудно было догадаться о чем-то. Черная магия? Колдовство? Господи, конечно нет!

Он всего лишь некроскоп — человек, который беседует с мертвецами.

Когда-то Киф был слегка полноват, совсем немного. При его росте это почти не портило фигуру.

После того дела в России, когда он получил новое тело, Гарри стал уделять себе больше внимания и теперь был в идеальной форме, насколько позволял возраст. Поэтому он и выглядел на тридцать семь — тридцать восемь.

Эта оболочка, это лицо принадлежали человеку с чистыми помыслами. Этот человек не искал такой участи, не стремился стать самым мощным оружием отдела экстрасенсорики. Он был тем, кем был, и делал то, что приходилось делать.

Так было раньше. А теперь? Чисты ли его помыслы? По-прежнему ли за этой оболочкой скрывается душа ребенка? И есть ли у него теперь душа? Или им владеет что-то другое?

Они миновали арку с контрольным пунктом, где несколько офицеров полиции инструктировали группу солдат, и по мощенному булыжником проезду направились к Замку. Полицейские знали, что Кларк важная шишка, и их с Гарри не проверяли.

Громада Замка внезапно выросла перед ними.

— Так что, ты там все довел до конца? Там чисто? — спросил Дарси.

— Абсолютно, — кивнул Гарри. — А на островах? Не оставил ли там Янош своих?

— Там ничего нет. — Ответ прозвучал без тени сомнения. — Все чисто. На всякий случай там остались мои люди — понаблюдать, для полной гарантии.

Лицо Гарри было бледным и мрачным. Он выдавил из себя улыбку, которая казалась печальной и несколько странной.

— Вот это верно, Дарси, — сказал он. — Всегда должна быть полная гарантия. Не оставлять никаких шансов. Даже намека на них.

Что-то не совсем обычное было в его голосе. Кларк незаметно глянул на некроскопа уголком глаза, пытаясь разобраться в этом. Они вошли в широкий тенистый двор, с трех сторон окруженный высокими зданиями.

— Расскажешь, как все было?

— Нет, — покачал головой Гарри. — Может, потом расскажу. А может, и нет. — Он повернулся к Кларку и посмотрел ему в глаза. — Что один вампир, что другой. Черт, что я могу тебе сказать, чего ты не знаешь? Ты умеешь их убивать, вот что главное...

Кларк уставился прямо в черные загадочные стекла очков собеседника.

— Ты научил нас это делать, Гарри, — ответил он.

Гарри опять улыбнулся своей печальной улыбкой и вдруг, как бы неосознанно, впрочем, в этом Кларк сильно сомневался, поднял руку и снял очки. Не отводя взгляда от Кларка, он сложил очки, убрал их в карман и сказал:

— Ну?

Кларк еле сдержал идущий изнутри вздох облегчения, чуть отступил назад и уставился в знакомые карие, абсолютно нормальные глаза, потом промямлил:

— А? Что?

— Ну ладно. Еще далеко? — Гарри пожал плечами. — Или мы пришли?

Кларк взял себя в руки.

— Мы пришли, — ответил он. — Почти.

Он нырнул под арку, прошел по каменным ступеням, затем открыл тяжелую дверь, за которой начинался мощенный камнем проход. Офицер полиции выпрямился и отдал честь. Кларк кивнул, они с Гарри проследовали мимо к следующей двери, дубовой, окованной железом. Перед ней стоял человек средних лет, тоже явно полицейский, хотя и в штатском.

Кларк снова кивнул. Человек в штатском открыл дверь и отошел в сторону. — Здесь.

Гарри опередил Кларка, который собирался сказать то же самое. Гарри чувствовал присутствие мертвеца, он не нуждался в подсказке. Взглянув на некроскопа, Кларк пропустил его внутрь. Офицер, оставшийся снаружи, тихо притворил дверь.

В комнате ощущался холод; две стены были сложены из камня, третья, подымающаяся от каменного пола до потолка, представляла собой монолит из вулканического гнейса: строили прямо в скале. У одной стены располагался металлический стеллаж с глубокими выдвижными ящиками для трупов, напротив него — медицинская каталка; на ней лежало накрытое белой клеенкой тело.

Некроскоп не стал тратить зря время. Мертвые не пугали Гарри Кифа. Если бы среди живых у него было столько же друзей, он был бы самым популярным человеком в мире. Его любило множество людей, но те, что любили его, могли признаться в этом только ему, Гарри.

Некроскоп подошел к каталке, откинул клеенку. И, отшатнувшись, прикрыл глаза. Такая юная, чистая — еще одна невинная жертва. Жертва, которую мучили. Она и сейчас страдала. Глаза девушки были закрыты, но Гарри знал, что в них ужас, он чувствовал горящий взгляд сквозь бледные веки и ее боль.

Она нуждается в сочувствии и утешении. Множество мертвых, это Великое Большинство, наверняка пытались подбодрить ее, но у них это не всегда получается. Их голоса, монотонные, призрачные, тусклые, могли испугать и оттолкнуть того, кто не привык к ним. Во тьме смерти они казались ночными видениями, как в кошмарном сне, явившимися, подобно завывающим баньши, украсть души. Ей могло показаться, что это сон. Она могла чувствовать, что умирает, но не догадываться, что уже умерла. Должно пройти время, пока умерший осознает, что с ним случилось. Они с трудом принимают факт смерти, особенно молодые люди, чей юный разум еще не готов к самой идее небытия.

Да, но если она видела приход смерти, прочла приговор в глазах убийцы, ощутила последний удар, руки на горле, отнимающие дыхание, или лезвие, входящее в тело, тогда она знала. И ей было одиноко, бесконечно одиноко и хотелось плакать. Никто лучше Гарри не знал, как захлебываются плачем мертвые.

Он колебался, не зная, как приблизиться к ней, не чувствуя в себе решимости заговорить, по крайней мере сейчас. Гарри знал, что она была чиста, а он... он — нет. Сердясь на себя, Гарри отбросил сомнения. Нет, он не осквернитель. Он друг. Он только друг. Он некроскоп.

И все же, когда Гарри положил ладонь на ее лоб, холодный, как сырая глина, она отпрянула, словно от змеи! Нет, ее тело — мертвое тело — не шелохнулось, но ее сознание дернулось, съежилось, подобно морскому анемону, судорожно вбирающему свои щупальца, когда его случайно коснется рука пловца. Некроскоп почувствовал, что у него кровь стынет в жилах, на мгновение он испытал отвращение к себе. Нельзя допустить, чтобы она испугалась еще больше. Обволакивая ее своим сознанием, теплом голоса, он передал:

— Все будет хорошо! Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого! Никто тебя больше не обидит!

Реакции не последовало. Тогда он попробовал объяснить ей, что она умерла, но тут же понял, что этого лучше было не говорить.

— Убирайся! — Ее мертворечь мучительным воплем взорвалась в мозгу Гарри: — Прочь от меня, ты, грязная тварь!

Будто кто-то коснулся его обнаженными электрическими проводами. Гарри дернулся, его затрясло. Он прожил, прочувствовал вместе с девушкой последний миг ее жизни. Это были мгновения ее жизни, ее дыхания, но не мыслей.

Внутреннее метафизическое зрение некроскопа показало ему, как на экране, кошмарный ряд мерцающих, сменяющих друг друга наподобие калейдоскопа, ужасающе живых и все же призрачных картин; они промелькнули и ушли, но остались после — образы, и Гарри знал, что они не уйдут и будут с ним еще долго. Ему стало ясно и другое: он уже сталкивался с подобным.

Имя этому кошмару — Драгошани!

Убийца несчастной девушки сделал то же, что делал Драгошани, некромант; но в одном отношении он был еще хуже, потому что даже Драгошани не насиловал тела своих жертв.

— Теперь все позади, — сказал он девушке. — Он не вернется. Ты в безопасности.

Он почувствовал дрожь успокоения в ее сознании и проснувшийся интерес бестелесного разума. Она и хотела, и боялась узнать, кто к ней обращается. Ей также хотелось понять, что с ней произошло, хотя это и пугало ее больше всего. Но она была храброй девушкой, ей нужна была правда.

— Так, значит, я... — Голос дрожал, но уже не был похож на пронзительный вопль. — Значит, я правда...

— Да, ты умерла, — кивнул Гарри. Он знал, что она чувствует его жесты, его настроение, как чувствовали его мертвые собеседники. — Но... — он запнулся, — я думаю, что могло быть хуже.

Ему часто приходилось проходить через подобное, слишком часто; но легче от этого не становилось. Как убедить того, кто недавно умер, что могло быть и хуже? “Твое тело сгниет, черви сожрут его, но твой разум будет существовать. Ты не сможешь видеть — всегда будет тьма, — и не будет ни прикосновений, ни запахов, ни звуков. Но могло быть и хуже. Твои родные и любимые будут плакать на твоей могиле и сажать цветы, чтобы они своими красками, своим цветением напоминали о тебе, о твоем лице, о твоем теле. Но ты не узнаешь этого, не сможешь ответить им, сказать: «Я здесь!» Ты не сможешь объяснить им, что могло быть хуже”.

Эти мысли Гарри были глубоко личными, в них присутствовали печаль и горе, которые переполняли его, но они были обращены к мертвой девушке, они были его мертворечью. Она слышала и чувствовала его, она поняла, что Гарри друг.

— Ты некроскоп, — сказала она затем. — Они пытались рассказать мне о тебе, но я боялась и не слушала, я не хотела говорить с мертвыми.

Слезы застилали ему глаза, мешая видеть, стекали по его бледным, впалым щекам, горячими каплями падали на его ладонь, что лежала на лбу девушки. Он не хотел, не думал, что умеет плакать, но что-то было в нем такое, что обостряло его чувства, делало восприимчивее других людей. Но от этого он не становился слабее. Его эмоции помогали ему сохранять в себе человеческое.

Дарси Кларк шагнул к нему; он коснулся руки некроскопа.

— Гарри?

Гарри сбросил его руку.

— Оставь нас! Я хочу поговорить с ней наедине. — Его голос был сдавленным, но твердым.

Кларк отошел, его кадык дергался. Он видел состояние Гарри, и его глаза тоже были мокрыми.

— Да, Гарри, конечно. — Кларк повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Гарри взял металлический стул, стоявший у стеллажа, и сел рядом с девушкой. Он осторожно взял ее голову в ладони.

— Я... я чувствую это. — В ее голосе было удивление.

— Тогда ты должна понимать, что я не такой, как он, — ответил Гарри вслух. Так ему было легче общаться с мертвыми.

Ее ужас почти исчез. От некроскопа исходили спокойствие, тепло, чувство защищенности. Как будто отец гладил ее лицо. Но отца она не могла бы почувствовать. Это было дано только Гарри Кифу.

Опять нахлынул ужас, но он почувствовал и прогнал его.

— Все позади, тебя больше не обидят. Мы не дадим... Я никому не позволю причинить тебе страдание.

Его слова были не просто обещанием, они звучали как клятва.

Вскоре ее мысли успокоились, ей стало легко, по крайней мере, легче, чем раньше. Но сколько горечи прозвучало в ее словах:

— Я мертва, а этот... эта тварь... жива!

— Поэтому я и пришел, — сказал Гарри. — Это случилось не только с тобой, до тебя были и другие. И если его не остановить, будут еще жертвы. Ты понимаешь, надо обязательно найти его. Он не просто убийца, он еще и некромант. Убийца уничтожает живых, некромант мучает мертвых. Но этот — он наслаждается муками жертв и до, и после смерти!

— Я не могу говорить об этом, о том, что он сделал со мной. — Ее голос задрожал.

— И не нужно, — покачал Гарри головой. — Сейчас я думаю только о тебе. Скажи, кто-то ведь беспокоится о тебе? Пока мы не знаем, кто ты, мы не сможем их утешить.

— Ты думаешь, Гарри, они когда-нибудь утешатся? Да, вопрос...

— Мы не скажем им всего. Они только узнают, что тебя убили, но не узнают, как это было.

— Ты можешь сделать так?

— Если ты хочешь, — кивнул он.

— Да, хочу! — она вздохнула. — Гарри, это было хуже всего: думать о них, о родных... Каково им будет все это узнать. Если ты можешь избавить их от этого... Я начинаю понимать, почему мертвые тебя любят. Меня зовут Пенни. Пенни Сандерсон. Я живу... жила... в...

Она все рассказала о себе, и Гарри запомнил все до мельчайших подробностей. Этого и добивался Дарси Кларк, но ему нужно было большее. Наконец Пенни Сандерсон закончила. Теперь им предстояло преодолеть следующую ступень.

— Пенни, послушай, — сказал он. — Сейчас я не хочу, чтобы ты еще что-нибудь говорила, но ты понимаешь, как важно, чтобы мы узнали...

— О нем?

— Пенни, когда я дотронулся до тебя первый раз и ты подумала, что он вернулся снова, у тебя промелькнули проблески памяти, воспоминания о том, как все случилось. Это была мертворечь, и я уловил ее. Но это было очень хаотично, какие-то обрывки воспоминаний.

— Но это все. Это все, что я помню.

Гарри кивнул.

— Ладно, пусть так. Но я должен еще раз это увидеть. Понимаешь, чем больше деталей я узнаю, тем больше шансов поймать его. Тебе не нужно ничего рассказывать, специально вспоминать. Я буду говорить определенные слова, и у тебя в мозгу будут возникать сцены, которые мне нужны, чтобы во всем разобраться. Тебе понятно?

— Словесные ассоциации?

— Да, что-то вроде. Конечно, это кошмарно для тебя, но, я думаю, рассказывать самой было бы еще тяжелее.

Она поняла; Гарри почувствовал, как она старается. Пока она не передумала, он сказал:

— Нож!

Картинка взорвалась в его мозгу жгучей смесью крови и дымящейся кислоты. Кровь вызывала в нем ярость, а кислота выжигала в мозгу рисунок, который запечатлевался навсегда.

Гарри качнуло от волны ужаса, испытанного ею. Он бы не устоял, если бы был на ногах. Это был физический шок, хотя он и длился долю секунды.

Когда это закончилось, и она перестала всхлипывать, он спросил:

— Ты в порядке?

— Нет... да.

— Лицо! — выпалил Гарри.

— Лицо?

— Его лицо, — попытался он еще раз.

И перед внутренним взглядом некроскопа промелькнуло лицо — багровое, перекошенное, с похотливым ртом и глазами, в которых полыхал огонь безумия. Но уже не так быстро — некроскоп успел запомнить его. Она больше не всхлипывала. Она хотела помочь, хотела возмездия.

— Где?

Автостоянка? Придорожный ресторан? Тьма, прорезываемая вспышками света. Поток легковых машин и грузовиков в три ряда. Фары слепят на мгновение. “Дворники” на лобовом стекле: влево-вправо, влево-вправо, влево... Но ощущения боли нет. Это случилось не здесь, решил Гарри, здесь все только началось, возможно, здесь она встретила его. — Он подвез тебя?

Размытое дождем изображение льдисто-голубого фона с белыми буквами, нарисованными или наклеенными... “МОРО” или “МОТО”? И еще много колес, удушливый выхлоп автомобильных глушителей. Так это запечатлелось у нее в сознании. Грузовик? Большая фура? Или прицеп?

— Пенни, — сказал Гарри. — Я должен это сделать. Вспомни! Но мне нужно не то место, где ты его встретила, а где все случилось...

Лед. Жгучий холод. Темнота. Все вибрирует, трясется, и мертвые туши висят на крюках. Гарри пытался сфокусировать изображение, но все было нечетким, все, кроме ее чувств: шок и неприятие того, что это случилась именно с ней.

Она начала опять всхлипывать от ужаса, и Гарри понял, что скоро придется прекратить разговор. Невозможно заставлять ее так страдать. Но он знал, что не должен поддаваться жалости.

— Смерть! — выпалил он, сам себя ненавидя. Это опять была сцена с ножом, вся — с начала и до конца, и Гарри чувствовал, что теряет ее, ощутил, как она уходит. Но он успел сказать: — А потом?

О Боже, он не хотел, не хотел знать! Пенни Сандерсон кричала, кричала, кричала... Некроскоп выяснил все. Но он не был рад этому.
Глава 2У тебя за спиной...

Гарри пробыл с ней еще полчаса; он успокаивал и утешал ее, как умел. В разговоре всплыли еще какие-то подробности: для полиции хватило бы. Когда он собрался уходить, Пенни взяла с него обещание навестить ее снова. Она недолго пробыла за чертой, но успела понять, что смерть — это одиночество.

Некроскоп был на пределе, его мутило: от жизни, от смерти — от всего. Перед тем как уйти, он спросил, не позволит ли Пенни взглянуть на нее. И она ответила, что ей было бы все равно, она бы и не заметила, если бы это был кто-либо еще. Но Гарри — другое дело, его она ощущала, ведь он некроскоп... Она была всего лишь застенчивой девчушкой.

— Что ты, — ответил он, — я же не любитель подсматривать.

— Если бы я была... если бы он не... Если бы мое тело не было осквернено, я бы, наверное, не возражала, — пробормотала она.

— Пенни, ты прелесть, — сказал Гарри. — А я... Что я могу сказать после всего этого? Я всего лишь мужчина. Но сейчас, не хочу тебя обидеть, меня волнует не это. Я должен посмотреть именно потому, что ты осквернена. Мне нужно сильно разозлиться, и я знаю, что, увидев, что он с тобой сделал, я очень сильно разозлюсь.

— Тогда мне нужно всего лишь представить, что ты мой врач.

Гарри осторожно снял пластиковое покрывало с ее бледного юного тела, посмотрел на него и трясущимися руками снова накрыл.

— Так страшно? — Она еле сдерживала рыдания. — Мама всегда говорила, что я могла бы быть фотомоделью.

— Конечно, ты могла бы, — кивнул он, — ты была очень красивой.

— А теперь нет? — Всплеск ее отчаяния достиг некроскопа. Пенни помолчала, а потом спросила: — Ты разозлился, Гарри?

Чувствуя, как рычание рвется у него из глотки, он ответил:

— Да, Пенни. Да, я разозлился.

И бросился к выходу.

Дарси Кларк был тут, за дверью. Он ждал вместе с человеком в штатском. Гарри закрыл за собой дверь и прислонился к стене.

— Я оставил ее лицо открытым, — сказал он и, посмотрев на полицейского, добавил: — Так и оставьте.

Тот поднял бровь и безразлично пожал плечами.

— Мне-то что? — буркнул он без всякого сочувствия, гнусавя, как житель Глазго. — Ведь я их не касаюсь, шеф. Но их, мертвяков, всегда накрывают...

Гарри резко повернулся к полицейскому — глаза расширены, крылья носа побелели, лицо искажено гримасой. И тут включился инстинкт Кларка, он подсказал, что некроскоп внезапно стал опасен. Гарри был в ярости, и ее нужно было на ком-то выместить. Кларк понимал, что ни полицейский, ни кто-либо еще тут ни при чем, просто эмоции требовали выхода.

Он шагнул вперед, встав между полицейским и некроскопом.

— Все в порядке, Гарри, — сказал он торопливо, — все в порядке! Ты понимаешь, эти люди каждый день видят такое, естественно, что их чувства притупились.

Гарри взял себя в руки, только голос его был хриплым, когда он заговорил вновь.

— Такое они видят не каждый день. К тому, что кто-то способен сделать подобное с девушкой, нельзя привыкнуть. — И добавил, видя недоумение Кларка: — Потом расскажу.

Он глянул на офицера поверх плеча Кларка и уже спокойным тоном спросил:

— Бумага и ручка есть?

Полицейский, несколько удивленный происходящим, — он ведь выполнял рутинную работу, — вежливо ответил:

— Да, сэр, — и полез в карман за блокнотом. Он торопливо водил карандашом по странице, стараясь успеть записать то, что скороговоркой выпалил Гарри: имя Пенни, ее адрес, сведения о родных. Выглядел он при этом слегка озадаченным. — Насчет этих данных... вы уверены в них, сэр?

Гарри кивнул:

— Только постарайтесь проследить за тем, о чем я просил. Я хочу, чтобы ей не накрывали лицо. Пенни терпеть не могла, когда ей закрывают лицо.

— Так вы, стало быть, знали молодую леди?

— Нет, — сказал Гарри, — но теперь я знаю ее.

Они ушли, а офицер бормотал что-то в свою рацию и в недоумении чесал затылок.

Выйдя на солнечный свет, Гарри надел темные очки и поднял воротник пальто.

— Там что-то еще, верно? — спросил Кларк.

Гарри кивнул, но тут же заметил:

— Ну да не о том речь. Что эта информация дает вам? У тебя есть какая-нибудь версия по поводу того, с чем мы столкнулись?

Кларк развел руками:

— Мы знаем только, что это серийный убийца, но как-то это не похоже на то, с чем обычно приходится встречаться.

— Вам известно, что он делает с жертвами?

— Да, сексуальное насилие, точнее, какое-то странное извращение. Он психопат.

— Хуже, — вздрогнул Гарри, — это такой же маньяк, как Драгошани.

— Что? — повернулся к нему Кларк.

— Некромант, — пояснил Гарри. — Убийца и некромант. Но он хуже Драгошани, потому что он еще и некрофил.

Кларк смотрел на него, не понимая.

— Просвети меня. Я что-то не пойму, хотя должен бы знать.

Гарри задумался на мгновение, ища подходящие слова, ничего не смог придумать и наконец заговорил.

— Драгошани терзал тела жертв, чтобы извлечь информацию. Он умел это, как ты умеешь делать свое дело, а я — свое. Этим он занимался, когда работал на Григория Горовица и советский центр в Бронницах. Он работал с телами врагов. Драгошани мог читать страсти, одолевавшие человека при жизни, вырывать подробности прямо из дымящихся внутренностей, настраиваться на мелодию их разума по шепоту остывающих мозгов, вынюхивать мельчайшие секреты в газах, вздувших кишечник.

Кларк сделал протестующий жест:

— О Боже, Гарри, уволь, все это мне известно.

— Но ты не знаешь, что это такое — быть мертвым. Тебе этого не понять, ты и вообразить не можешь, каково им. Ты получаешь от меня информацию и доверяешь ей, потому что она точна. Но что тебе до них? Да я тебя и не виню, но послушай! Я всегда говорил, что мой дар — совсем не тот, что у Драгошани, но в некотором отношении мы похожи. Мне неприятно говорить об этом, но это так. Ты ведь знаешь, что этот подонок сделал с Кинаном Гормли, во что он его превратил. Но только мне известно, что чувствовал сам Гормли.

Кларк наконец понял. Он судорожно втянул воздух и почувствовал, как мурашки бегут по коже. И он выдохнул:

— Бог мой, ты прав! Я просто не думал, не хотел думать об этом, но ведь Кинан действительно осознавал, чувствовал все, что Драгошани делал с ним.

— Верно. — Гарри не щадил Кларка. — Пытка — это орудие некроманта. Мертвые чувствуют все, что он делает с ними. Так же, как слышат мою речь. Но они, в отличие от живых, беззащитны. Они не могут даже закричать — их не услышат.

— И Пенни Сандерсон... — Кларк побледнел.

— Она все чувствовала! — зарычал Гарри. — И этот подонок, кем бы он ни был, знал это. — Он помолчал. — Так что, видишь ли, изнасилование — достаточно мерзкое дело; некрофилия — оскорбление, наносимое бесчувственному телу; но то, что делает он, — это ниже всего: он мучает свои жертвы, пока они живы, а потом пытает их мертвые тела и оскверняет, зная, что они все это чувствуют и сознают... У него был такой нож, с кривым лезвием, каким делают лунки в дерне, когда сажают луковицы цветов, острый, как бритва. Он выскребал им совсем не дерн.

Они направились в караульное помещение, чтобы продолжить разговор там. Но Кларку пришлось остановиться. Он подошел к парапету, чтобы подставить лицо порывам ветра, и вцепился в камень пальцами, чувствуя, как желудок поднимается к горлу...

— Странный сексопат, — горько повторил Кларк свои же слова. — Господи, я же ни-че-го не понимал...

Теперь он понимал все, и забыть это будет нелегко. Дарси повернул голову к остановившемуся рядом Гарри.

— Выходит, он вырезал лунки в телах этих несчастных детей, чтобы заниматься любовью!

— Любовью? Он прорывал кровавую борозду, как свиное рыло в грязи. Да только борозда, Дарси, не способна чувствовать! Ты, видимо, знаешь из полицейских отчетов, где оставались следы его семени?

У Кларка помутилось в глазах и задергалось лицо; он почувствовал, что отвращение уступает место холодной ярости, почти такой же сильной, какая владела некроскопом.

Нет, полиция ничего ему не сообщила, но теперь он знал. Он взглянул на неясные очертания города вдали и спросил:

— Откуда тебе известно, что он знал о том, что испытывают жертвы?

— Потому что он разговаривал с ними, когда занимался этим. — Гарри продолжал, не щадя чувств Кларка. — И когда они кричали в агонии и умоляли его прекратить, он смеялся!

“Боже, не надо было спрашивать его! — подумал Кларк. — И ты... ты ублюдок, Гарри Киф! Ты не должен был рассказывать мне об этом!”

Со злостью во взгляде он повернулся к некроскопу... и наткнулся на пустоту. Порыв ветра пронесся по эспланаде, заставляя туристов наклониться ему навстречу, чтобы не упасть.

В небе кричали чайки, кружа в восходящих потоках воздуха.

Но Гарри здесь не было.
* * *

Позднее, с помощью Кларка, Гарри договорился, чтобы Пенни Сандерсон кремировали. Так пожелали ее родители, и их не ранило бы, узнай они, что это было лишь спектаклем. И потому зачем им было знать, что Пенни была уже пеплом, когда их слезы капали на пустую урну, и что до этого она ускользнула от них за взметнувшейся занавеской и превратилась в древесный дым.

Кларку не хотелось делать этого, но он был в долгу у Гарри. Он очень хотел поймать маньяка, который погубил Пенни и на счету которого было много других невинных жертв. Гарри сказал ему:

— Если у меня будет ее пепел — чистый пепел, без примеси льна и углей, — тогда я смогу разговаривать с ней когда угодно. И, может, она вспомнит еще что-нибудь важное.

Это показалось Кларку логичным (насколько у некроскопа вообще что-нибудь могло быть логичным), и Кларк задействовал нужные рычаги. Как глава отдела экстрасенсорики, он имел такую возможность. Но если бы он знал подробности того, что случилось в замке Яноша Ференци, в Трансильвании, он, вероятно, дважды подумал бы, прежде чем соглашаться, а затем скорее всего отказался бы.

И уж точно он отказал бы Гарри, если бы в свое время Зек Фёнер не уклонилась от разговора о своих... опасениях? Или, по крайней мере, подозрениях.

Зек была телепатом, и с самого начала симпатизировала некроскопу. Там, в Греции, когда они уже заканчивали с делом Ференци, случилось так, что ей пришлось войти в телепатический контакт с сознанием Гарри и что-то ее испугало. Но она не сразу сказала Кларку об этом. Они были тогда на Родосе, с тех пор прошло меньше месяца, и их разговор был еще свеж в его памяти.

— Что это было, Зек? — спросил он, когда они остались одни. — Я видел, как ты изменилась в лице в момент контакта с Гарри. С ним все в порядке?

— Нет. Да. Не знаю! — ответила она, подавленная и испуганная.

Страх сквозил в каждом ее жесте, в каждом слове. Потом она взглянула на Кларка, и в глазах ее появилось то же ошеломление и растерянность, что и в момент контакта с Гарри — как будто она увидела нечто не укладывающееся в сознании. Какой-то отголосок чуждого мира, которому нет места в нашем времени и пространстве. И он вспомнил, что однажды Зек побывала в таком мире вместе с Гарри Кифом. В мире Вамфири!

— Зек, — сказал тогда Кларк, — если есть что-то, что я должен знать о Гарри, то будет только честно, если...

— Честно по отношению к кому? — обрезала она его. — К кому? К чему? Будет ли это честно по отношению к Гарри?

У Кларка внутри все похолодело.

— Я думаю, тебе лучше все объяснить, — предложил он.

— Не могу я объяснить, — выпалила она. — А может, могу. — Пустота и растерянность частично ушли из ее прекрасных глаз. Она заговорила более рассудительно, почти умоляющим тоном: — Понимаешь, буквально каждый разум, с которым я соприкасалась последние дни, казался мне одним из них; возможно, они мне просто мерещатся повсюду.

И тут он понял, что она пытается ему объяснить.

— Ты хочешь сказать, что во время контакта с Гарри почувствовала?..

— Да, да! — снова выпалила она. — Но, может быть, я ошиблась. Он ведь среди вампиров, даже сейчас, в этот самый момент. Может, я почувствовала одного из них. Боже, это наверняка один из них...

На этом разговор и закончился, но с тех самых пор Кларк не переставал думать об этом. Когда пришла пора покинуть острова и вернуться домой, он спросил Зек, не хочет ли она посетить Англию, в качестве гостя отдела экстрасенсорики.

Ее ответ был почти таким, какого он ждал:

— Кого ты хочешь одурачить, Дарси? Со мной, во всяком случае, этот номер не пройдет — после всего, что случилось. И я скажу тебе прямо: мне отвратителен отдел экстрасенсорики, хоть русский, хоть английский, или еще какой! Пойми, против самих экстрасенсов я ничего не имею, но мне не нравится то, как их используют, и сам факт, что их нужно для этого использовать. А что касается Гарри — я не пойду против некроскопа. — Она упрямо покачала головой. — Раньше мы были по разные стороны, Гарри и я. Но однажды он мне сказал: “Никогда не выступай против меня или тех, кто со мной”. И я следую его совету. Я входила в контакт с его разумом, Дарси, и я могу тебе сказать, что, когда подобные вещи говорит такой человек, как Гарри, к этому стоит прислушаться. Так что если у тебя есть проблемы... что ж, это твои проблемы, не мои.

После такого ответа у Дарси не стало спокойней на душе.

Когда он вернулся в Лондон после греческой экспедиции, в штаб-квартире его ожидала масса скопившихся дел.

Уйдя в работу с головой, Кларк в течение нескольких дней разобрался с большей их частью, а заодно и выкинул из головы все ужасы, связанные с делом Ференци. Но по ночам его продолжали мучить кошмары. Один из них был наиболее тягостным и повторялся чаще других. Как будто все они: Кларк, Зек, Джаз Симмонс, Бен Траск, Манолис Папастамос — большая часть греческой команды, кроме, правда, Гарри Кифа, — находились в лодке, которая мягко покачивалась на недвижной глади моря. Оно было таким голубым, каким может быть только Эгейское море. Небольшой островок, обломок скалы на синей глади — черный силуэт, окаймленный золотом, — частично заслонял шар солнца, готовящегося погрузиться в воды после недолгих сумерек. Эта сцена дышала таким спокойствием, была такой достоверной, и не было никаких признаков того, что это лишь прелюдия к кошмару. Но это повторялось каждую ночь, Кларк знал, что сейчас произойдет и в какую сторону надо смотреть. Он смотрел на Зек, на ее великолепное тело, растянувшееся на корме, на укрепленном там лежаке. На ней был купальник, оставлявший мало простора для воображения. Она лежала на животе, глядя в сторону и свесив одну руку в воду. Внезапно она выдернула пальцы из моря, вскрикнула в изумлении и скатилась в лодку. Рука была красной, кровь текла из нее! Нет, она была просто в крови, как будто ее окунули в кровь. И тогда вся команда увидела, что по морю тянется широкая малиновая полоса, вытянутое пятно, как от нефти (или крови?), которое, растекаясь, охватывает лодку своими красными щупальцами.

Откуда же оно появилось?

И тут они, посмотрев в направлении, откуда двигалось пятно, увидели то, чего раньше не замечали — облепленный бородавками крабов, из воды, ярдах в пятидесяти от них, выступал, как будто в шутовском салюте, нос затонувшего судна. Нос был увенчан женской головой с оскаленными клыками; из разодранного в крике рта изливалась непрерывным алым водопадом кровь.

Как же называлось это судно, с хлюпаньем погружавшееся все глубже в собственную кровь? Кларку не было нужды разбирать все эти черные буквы на его покрытом струпьями борту, одна за другой в обратном порядке исчезавшие в малиновой пучине: О... Р... К... Е... Н. Он и так знал, что это был зачумленный корабль — “Некроскоп”, порт прописки — Эдинбург, подхвативший заразу в странных портах, где он побывал, и осужденный на вечные скитания в океанах крови — пока не канет в эти кровавые пучины.

В ужасе Кларк смотрел, как тонет судно, потом вскочил, когда Папастамос схватил копье. Полоса крови позади лодки дымилась и пузырилась — там возилась какая-то неведомая тварь. Распластавшись на воде лицом вниз, она шевелила своими конечностями или щупальцами, как у медузы. И это вялое медузообразное создание пыталось плыть!

Затем Папастамос, очутившийся у борта, метнул копье; Кларк, бросившись к нему, крикнул: “Нет!”, но было поздно... Стальное копье просвистело в воздухе и вонзилось в спину единственного уцелевшего пассажира, и он перевернулся в воде. Его лицо — то же лицо украшало нос корабля — смотрело остановившимися алыми глазами; из его рта изливалась кровь, пока он навсегда не погрузился в воду...

И тут Кларк просыпался.

На этот раз он проснулся от щебета телефона и вздохнул с облегчением, вырвавшись из наваждения. Несколько мгновений он слушал телефонное чирикание, пытаясь логически осмыслить приснившийся кошмар.

Кларк не владел даром толкования снов, но в данном случае все казалось вполне понятным. Зек, нравится ей это или нет, указала пальцем подозрения на Гарри. Что же касается эгейского пейзажа и крови, трудно было считать их неуместными в этих обстоятельствах, учитывая прошлые события.

Какой же вывод? Папастамос положил конец ужасу, но это не существенно. Вместо него мог быть любой из команды — любой, но не Кларк. В этом и крылась суть — действие во сне исходило не от Кларка, он и не хотел действовать, даже пытался препятствовать.

И теперь, очнувшись, Кларк испытывал те же чувства — меньше всего ему хотелось что-либо предпринимать.

На пятом звонке Кларк снял трубку. Но телефон ненадолго вырвал его из ночного кошмара: он, кошмар, опять был здесь, на другом конце провода.

— Дарси? — голос некроскопа был спокойным, собранным и звучал отстранение — таким голосом он до этого не разговаривал с Кларком.

— Гарри? — Кларк нажал на своем столе кнопку, чтобы убедиться, что беседа будет записана, потом другую — команда оператору проследить, откуда звонок. — Я надеялся, что ты раньше дашь о себе знать.

— Да? Почему?

Гарри хорошо отреагировал, и это полностью отрезвило Кларка. В конце концов, Гарри Киф не был собственностью отдела экстрасенсорики.

— Почему? — Кларку приходилось соображать на ходу. — Потому что ты интересуешься этим серийным убийцей! Как я понимаю, прошло десять дней с нашей встречи в Эдинбурге, и с тех пор мы разговаривали только раз. Я надеялся, что ты что-то раскопал.

— А твои люди? — отреагировал Гарри. — Твои экстрасенсы — они что-нибудь нашли? Твои телепаты и предсказатели, щупачи, ясновидцы и локаторы? А у полиции что-нибудь есть? Конечно, нет, иначе ты бы меня не спрашивал. Дарси, я же один, а у тебя целая команда!

Кларк принял игру и начал двигаться окольным путем в нужном ему направлении.

— Ладно, тогда что же тебя заставило позвонить? Не думаю, что просто желание поболтать о том о сем.

Некроскоп хмыкнул, правда, сдержанно, и Кларк немного успокоился.

— Ты хороший спарринг-партнер, — сказал Гарри, — только слишком быстро зовешь на помощь.

И прежде, чем Кларк успел возразить, он продолжил:

— Мне нужна кое-какая информация, Дарси, потому и звоню.

“С кем я разговариваю? — думал Кларк. — Или с чем? Боже, если бы я мог быть уверен, что это ты, Гарри! Я думаю, это все же ты, точно, это ты. Но ручаться не могу, и если это не совсем ты, то рано или поздно мне придется что-то предпринять”. Это и был его кошмар. Но вслух он сказал лишь:

— Информация? Чем я могу тебе помочь?

— Две проблемы, — объяснил ему Гарри. — Первая посерьезней — подробности о других убитых девушках. Да, конечно, я мог бы сам раздобыть их, у меня есть друзья в нужных местах. Но в этом случае я предпочел бы не беспокоить своих мертвецов.

— Да? — Кларк заинтересовался.

Он уловил что-то странное. Гарри не хочет беспокоить Великое Большинство? Но они, мертвецы, готовы на все ради некроскопа, чтобы даже встать из могил...

— Мы уже достаточно их беспокоили. — Гарри, похоже, оправдывался, как будто подслушал, о чем думал Кларк. — Нужно оставить их на время в покое.

Все еще озадаченный, Кларк сказал:

— Дай мне полчаса, и я соберу материалов вдвое больше, чем имею сейчас. Можно выслать их тебе почтой... хотя нет, это глупо. Ты можешь сам забрать их у меня, прямо отсюда.

Гарри опять хмыкнул.

— Ты имеешь в виду, с помощью пространства Мёбиуса? Опять запустить вашу охранную сигнализацию? — Он стал серьезен. — Нет, отправляй почтой. Ты знаешь, что я недолюбливаю твою контору. От всех ваших штучек меня в дрожь бросает!

Кларк засмеялся. Смех был натянутый, но он надеялся, что собеседник не заметит.

— А вторая проблема, Гарри?

— Это просто. Расскажи мне о Пакстоне.

Его слова прозвучали как гром с ясного неба, что, по-видимому, входило в планы Гарри.

— Пакс... — Улыбка сползла с лица Кларка, он нахмурился.

Пакстон. Что Пакстон? Он ничего не знал о Пакстоне, кроме того, что тот проходил испытания как экстрасенс, телепат, но ответственный министр забраковал его — что-то оказалось не в порядке с прошлым.

— Да, Пакстон, — повторил Гарри. — Джеффри Пакстон. Он один из ваших, не так ли?

Его голос звучал теперь резко, почти как у робота, никаких эмоций. Как компьютер, запрашивающий важную информацию, чтобы продолжить вычисления.

— Был, — ответил наконец Кларк. — Да, он должен был войти в команду, но в его биографии нашли пару темных пятен, так что поезд ушел без него. Откуда ты вообще знаешь о нем? Вернее так: что ты знаешь о нем?

— Дарси, — голос Гарри стал еще более резким. В нем не было прямой угрозы, но Кларк почувствовал, что звучит он как предостережение, — мы ведь были друзьями. Мне приходилось подставлять шею вместо тебя, а тебе — вместо меня. Мне противно думать, что ты хитришь со мной.

— Хитрю? — чисто машинально переспросил Кларк, чувствуя себя задетым — он и не думал хитрить и ничего не скрывал. — Не могу понять, о чем ты толкуешь. Все именно так, как я тебе сказал: Джеффри Пакстон телепат так себе, хотя он быстро развивается. Или развивался. Но потом мы потеряли его. Наш министр раскопал что-то, что ему не понравилось, и Пакстона убрали. Без нас ему не развить свой дар. Мы следим за ним, чтобы он не использовал дар во вред обществу, но и только.

— Но он уже использует его во вред, — со злостью прервал некроскоп. — Или пытается — во вред мне! Он дышит мне в спину, Дарси, буквально приклеился ко мне. Он пытается прощупать мое сознание. Я держу его на расстоянии, но это утомляет, и он меня, честно говоря, достал. Я не собираюсь тратить силы на пронырливого подонка, который делает чью-то грязную работу!

На мгновение Кларк смутился, но колебаться было нельзя — это выглядело бы в глазах Гарри подозрительно.

— Чем я могу тебе помочь?

— Выясни, на кого он работает, — отрезал Гарри, — узнай, зачем им это надо.

— Сделаю, что смогу.

— Сделай больше, чем можешь, — опять окрысился Гарри, — иначе мне самому придется заняться этим.

“Так почему же не занимаешься? — подумал Кларк. — Боишься Пакстона, Гарри? Но почему?”

— Я повторяю — он не в моей команде, — вслух сказал он, — и это правда. И с какой стати ты мне грозишь? Я ведь уже обещал: сделаю все, что в моих силах.

Повисло неловкое молчание.

— И ты пришлешь мне материалы об этих девушках? — спросил Гарри.

— Это я тебе тоже обещаю.

— Ладно. — Из голоса некроскопа ушло напряжение. — Я... прости, я был слишком резок, Дарси.

У Кларка сердце перевернулось от жалости и сочувствия.

— Гарри, я чувствую, у тебя много чего на душе. Может, надо поговорить? Как ты считаешь? Я хочу сказать, ты можешь всегда прийти ко мне, тебе нечего бояться.

— Бояться?

О Господи, вот ведь вылетело.

— Да нет, понимаешь, я имею в виду, что с моей стороны не может быть подвоха. Нет ничего, что ты не мог бы сказать мне, Гарри.

Опять молчание. Наконец Гарри заговорил:

— Сейчас мне нечего сказать тебе. Но когда возникнет такая потребность, я приду.

— Обещаешь?

— Да, это я обещаю. И спасибо, Дарси.
* * *

Кларк сидел и обдумывал разговор с Гарри. И пока он так сидел и выстукивал пальцами по столу что-то бесконечно однообразное, тревожные колокольчики в его сознании слились в беспокойный звон.

Итак, Гарри нужно, чтобы он узнал, чье задание выполняет Пакстон. Но кто это может быть? Кто, кроме сотрудников отдела экстрасенсорики? И насколько Пакстон управляем?

Раньше стол, за которым сейчас сидит Кларк, занимал Норман Гарольд Уэллесли, предатель. Теперь его нет, он мертв, но тот факт, что такой пост занимал предатель, тянул за собой цепочку выводов. Двойной агент? Шпион среди людей, занимающихся мыслешпионажем?

Нельзя допустить, чтобы такое повторилось. Но как это предотвратить? Может, кого-то назначили шпионить за шпионами? Это напомнило Кларку стишок, который мать напевала ему в детстве, когда он просил ее почесать ему спинку:

У кусачей у блохи — вот ведь как бывает!

На спине блоха сидит и вовсю кусает.

А у той своя, помельче — все не без греха.

И у самой малой блошки есть своя блоха!

А не следят ли экстрасенсы и за Кларком? И если так, что они прочли в его сознании? Он включил селектор:

— Соедините меня с министром. Если его нет, оставьте сообщение, чтобы он связался со мной, как только сможет. И еще, сделайте для меня копии полицейских отчетов о девушках, проходящих по делу об этом серийном убийце.

Спустя полчаса ему принесли копии полицейских отчетов. Он засовывал их в конверт, когда позвонил министр.

— Да, Кларк?

— Сэр, я только что разговаривал по телефону с Гарри Кифом.

— Да?

— Он попросил у меня копии отчетов полиции о девушках по делу о серийном убийце. Вы, естественно, помните, что мы обращались к нему за помощью в этом деле.

— Я помню, что вы действительно просили его помочь, Кларк. Но я лично не уверен, что это была хорошая идея. Более того, думаю, что пора пересмотреть наше отношение к Кифу.

— Вот как?

— Да. Знаю, он оказал небольшие услуги отделу, но...

— Небольшие? — не выдержал Кларк. — Небольшие услуги? Мы бы давно пропали без него. Мы не в состоянии в достаточной мере отблагодарить его. Я имею в виду не только отдел, а всех вообще.

— Ситуация меняется, Кларк, — сказал невидимый и потому непредсказуемый собеседник. — Вы вообще странные ребята — не обижайтесь, — а Киф самый странный из всех. Да он и не из вашей команды. Короче говоря, я хочу, чтобы с этого момента вы избегали всяких контактов с ним. Мы поговорим о нем позже.

Тревожные звоночки стали еще громче. Разговоры с министром всегда напоминали беседу с хорошо отлаженным непробиваемым роботом, но в этот раз он был совсем уж непробиваем.

— А полицейские отчеты? Я могу передать их ему?

— Полагаю, что этого не стоит делать. Попробуйте пока держать его на расстоянии вытянутой руки, договорились?

— А что, есть что-то вызывающее опасение? Может, стоит понаблюдать за ним?

— Ну, вы меня удивляете, — ответил собеседник, как всегда спокойно и ровно. — Мне-то казалось, что Киф — ваш друг.

— Так и есть.

— Вот и отлично, все это, несомненно, было ценно для нас в свое время. Но, как я сказал, ситуация меняется. Я так или иначе поговорю с вами о нем, но всему свое время. А пока... У вас что-нибудь еще?

— Да, один небольшой вопрос. — Кларк, хмурым взглядом уставясь на телефон, старался, чтобы его голос звучал безразлично. — Насчет Пакстона. — Он повторил трюк Гарри Кифа, это было как раз то, что нужно.

— Пакстон? — Он услышал, как у министра перехватило дыхание. Осторожно министр повторил: — Пакстон? Но мы им больше не интересуемся, разве не так?

— Я перечитывал отчеты, — солгал Кларк, — об успехах в его обучении. И мне кажется, мы лишились многообещающего сотрудника. Может, вы были слишком суровы к нему? Жаль терять Пакстона, если есть возможность вернуть его в команду. Мы не можем позволить себе разбрасываться подобными талантами.

— Кларк, — выдохнул министр, — у вас своя работа, у меня своя. Я ведь не оспариваю ваши решения, не так ли? — (“Не оспариваешь?” — мысленно удивился Кларк.) — И я буду признателен, если вы не будете оспаривать мои. Забудьте о Пакстоне. Он вне игры.

— Как хотите. Но думаю, за ним стоит приглядывать. В конце концов, мы не единственные, кто участвуют в этих играх с мыслешпионажем. Будет ужасно, если его завербует другая сторона...

— У вас хватает своей работы. — В голосе министра чувствовалось нарастающее раздражение. — Оставьте Пакстона в покое. Время от времени — я скажу, когда, — мы будем его проверять. Думаю, этого достаточно.

Кларк был вежлив только с теми, кто был вежлив с ним. Занимая достаточно высокий пост, он никому не позволял вытирать об себя ноги.

— Не стоит горячиться, сэр, — проворчал он. — Все, что я делаю, я делаю в интересах отдела, даже если наступаю кому-то на ноги.

— Конечно, конечно. — Собеседник заговорил дружеским тоном. — Мы все в одной лодке, Кларк, и никто из нас не знает всего. Так что пока давайте доверять друг другу, хорошо?

“О, разумеется”.

— Отлично, — сказал Кларк. — Сожалею, что отнял у вас столько времени.

— Все в порядке. Я думаю, мы скоро вернемся к нашему разговору.

Кларк положил трубку и продолжал какое-то время хмуро смотреть на аппарат. Потом запечатал конверт с полицейскими отчетами и нацарапал на нем адрес Гарри Кифа. Он стер запись своего недавнего разговора с ним и узнал у оператора, проследили ли они звонок. Они проследили, это был номер телефона Гарри в Эдинбурге. Он позвонил туда, но трубку никто не снял. Кларк вызвал курьера и вручил ему конверт.

— Отправьте по почте, пожалуйста, — сказал он, но тут же передумал: — Нет, вложите в другой конверт и отправьте с курьерской службой. А потом забудьте об этом, ладно?

Курьер вышел, и Кларк остался наедине со своими подозрениями. У него зачесалось между лопатками, там, где самому не достать. В голове неотвязно вертелась песенка о блохах, что пела ему мать.
Глава 3Его как подменили

Гарри Киф, некроскоп, не знал песенки Дарси Кларка, но блоха на спине у него имелась, даже несколько. И они его кусали.

Одной из них был Джеффри Пакстон. Может быть, это была не самая большая проблема, но наиболее осязаемая, и ее пора было решать. Пакстон мог стать по-настоящему опасным, если выйдет из-под контроля. Еще больше Гарри пугала перспектива утратить контроль над самим собой. Ему хорошо было известно, как легко предать себя и утратить чистоту помыслов, если возьмет верх та, еще не набравшая силу (пока!) Тьма, что вошла в него.

Гарри знал, что именно это и вынюхивает Пакстон. Ведь некроскоп больше не был достойным сыном человечества, одним из людей. Остался ли он вообще человеком? Или стал чем-то чуждым, угрозой для Земли? Когда Гарри перестанет в этом сомневаться, убедится наверняка, Пакстон пошлет свой отчет, и некроскопу будет объявлена война. Гарри Киф, который столько сделал для безопасности людей, не мог представить для себя более ужасной перспективы, чем стать врагом всех живых и мертвых на Земле.

Так что Пакстон, эта мелкая блошка на спине, кусала Гарри и вызывала зуд.

Присутствие Пакстона, в конце концов, представляло угрозу самому существованию Гарри, поэтому пора было принять вызов. А единственный “достойный” Вамфири ответ на любой вызов — кровь! Вамфири! Это слово означало Силу.

Она бурлила в его венах, рвалась наружу из самой глубины его существа, грозила захлестнуть вялые человеческие эмоции. Эта огненная, взрывная энергия, ничтожной долей которой была заражена его кровь, вызывала цепную реакцию, которая не прекращалась даже сейчас. И катализатором была кровь! В самом этом слове таился вызов. Только бы хватило сил сопротивляться этому безумию, не отвечать на этот властный зов, чтобы остаться одним из людей.

Итак, Пакстон, эта блоха, нацелившая жадное жало в самое сокровенное и укрываемое от посторонних место, в его сознание, чтобы высосать его мысли. Шпион, ворующий мысли, паразит, который явился, чтобы кормиться мыслями Гарри. Блоха. Одна из нескольких, кусавших его. Но укусы этой блохи он не мог позволить себе расчесать.

Но сильнее всего зудело в сознании то, что его мертвые — Великое Большинство, неведомое никому из людей, кроме Гарри Кифа, — отдалялись от него. Он терял контакт, терял их доверие — сказывались происходящие в нем перемены.

Конечно, многим из них он оказал немалые услуги — вряд ли возможно за них расплатиться, — а многие просто любили его, ценили его дружбу. Для них некроскоп — единственный проблеск в той вечной темноте, которая стала их уделом. Но даже они теперь остерегались его. Конечно, когда он был просто Гарри, чьи помыслы были чисты и ничем не омрачены — его прикосновения к их разуму не доставляли ничего, кроме радости. Но это было раньше. А теперь, когда он перестал быть прежним Гарри? Есть пределы, за которые страшно заглянуть даже мертвым...

После того как Гарри уничтожил Яноша Ференци и плоды его деятельности, он был постоянно занят. Единственное дело, на которое он позволил себе отвлечься (кроме постоянно раздражавшего Пакстона), было дело Пенни. В Англии действует некромант, и Гарри не мог от этого отвернуться, потому что Пенни Сандерсон стала его другом, его подопечной, потому что он слишком живо представлял, через что прошли Пенни и другие жертвы некроманта.

Гарри не сомневался, что стражи закона поймают и накажут убийцу, но они никогда не смогут предъявить ему обвинение в полном списке его злодеяний — у них нет мерки, чтобы измерить это. Нет наказаний, адекватных таким преступлениям.

Только некроскоп знал, что совершил этот монстр. И его представления о возмездии были более жесткими, чем предусмотрено законом. Эта ярость жила в нем давно. Ее пламя вспыхнуло, когда убили его мать, и оно не угасло до сих пор. Око за око!

Чем же занимался Гарри, после того как навсегда изгнал последнего Ференци, Яноша, из мира людей? Дела его были странными и загадочными, а мысли — еще более непостижимыми.

Для начала он перенес с Родоса пепел Тревора Джордана. Лишенный тела телепат хотел этого, чтобы сохранить возможность общения с Гарри. Но даже Джордан не подозревал об истинных намерениях Гарри.

Состав человеческого пепла не позволяет осуществить то, что задумал Гарри, — в нем не хватает некоторых солей. Поэтому перед тем как окончательно разрушить замок Ференци, Гарри воспользовался его запасами и унес некоторые снадобья, необходимые для своих целей, — Янош применял их в своих кошмарных занятиях некроманта.

Гарри понимал, что не всякий мертвец согласится на воскрешение тем способом, который он разработал. Конечно, фракийский воин-царь Бодрок и его жена София были счастливы сжать друг друга в объятиях и вновь обратиться в прах — они более двух тысяч лет мечтали об этом. А те, кто умер недавно? Тревор Джордан, к примеру.

На первый взгляд, самое простое — спросить у него самого. Но это как раз и было трудней всего. “Я хочу воскресить тебя. У меня есть аппаратура, которая позволяет сделать это, но ее надежность очень невелика. Я ее опробовал, но те, кто согласились, ждали этого сотни лет и готовы были рискнуть. Если все пройдет удачно, ты будешь таким, как прежде, но только вот что: ты будешь помнить, все, что испытал, когда выстрелил себе в голову. Не знаю, как это скажется на твоей психике. Если я увижу, что ты, восстав из пепла, превратился в бормочущего идиота, мне придется, как ни жаль, снова уничтожить тебя. Так что, если тебя вдохновляет такая перспектива...”

Или с Пенни Сандерсон: “Пенни, я думаю, что смогу вернуть тебя. Но если я не сумею подобрать точный состав, ты, возможно, не будешь так же хороша, как прежде. Может быть, твоя кожа будет изрыта оспинами, возможно, твои черты исказятся. Когда я, к примеру, вызвал к жизни кое-каких тварей в замке Ференци, они оказались просто омерзительными, из них сочилась кровь и слизь. Если все пойдет плохо, я прекращу свой опыт, и ты опять уйдешь в небытие... Конечно, мы всегда можем попытаться еще раз, и тогда, может быть, все окончится удачей”.

Нет, нельзя, пока что нельзя, чтобы они узнали, что задумал Гарри. Если он обмолвится хоть словом, они вцепятся в него и будут выпытывать, пока не выпытают все в мельчайших подробностях. И с этого момента до самого воскрешения они будут терзаться страхами и вновь надеяться, чередуя дрожь волнения с дрожью ужаса, взлетать ввысь и низвергаться в черные озера отчаяния.

“У меня есть лекарство, оно избавит вас от рака, но может заразить СПИДом”.

Именно такую альтернативу предлагал им Гарри; и все же это было не совсем так. Ведь у мертвых впереди ничего нет, так что самая малюсенькая надежда драгоценна. Или нет? Может, это просто ищет выхода цепкий вампир внутри него, рвущийся к бессмертию и думающий за него?

Но что, если причина его колебаний совсем в другом? Возможно, что-то удерживало его, с его крохотным талантом (конечно, крохотным — в сравнении с неизмеримостью вселенной и бесчисленных параллельных миров), от того, чтобы соперничать с Великим Талантом того, кого люди зовут Богом.

Многие великие некроманты, последним из которых был Янош, дерзали — и где они теперь? Как это было? Был ли послан карающий ангел, чтобы эти колдуны получили по заслугам? И будет ли послан ангел возмездия за ним?

Гарри был некроскопом, и в него проник вампир, а теперь ему суждено стать еще и некромантом. Как он смеет, с одной стороны, разыскивать убийцу Пенни, чтобы покарать его, а с другой, творить то же черное дело? Не заслужил ли и сам он кары?

Как знать, возможно, тетива уже натянута и палец лежит на спусковом крючке. Не слишком ли далеко зашел некроскоп, внося возмущение в хрупкое равновесие единоборства Бога и Дьявола? Похоже, он стал чересчур могущественным, чересчур заносчивым. Как говорится в старой поговорке: “Чем больше власть, тем больше соблазн”. Смешно! Как же сам Бог избежал соблазна? Нет, человечьи изречения, как и их законы, только к людям и применимы.

Этот бесконечный спор с самим собой, спор, который начался одновременно с его перерождением, сводил Гарри с ума. Но в минуты душевного спокойствия он понимал: нет, он не сумасшедший. Просто тварь, что сидела в нем и изменяла его, меняла его восприятие окружающего.

В такие минуты он вспоминал, каким был раньше и каким хотел бы быть и впредь. Ведь по существу все его колебания — из-за его друзей-мертвецов. Просто он не мог позволить, чтобы Пенни и Тревор испытывали муки этой затяжной агонии, которая вела, возможно, к полному разочарованию. Принять смерть один раз более чем достаточно — об этом красноречиво свидетельствовала судьба многочисленных фракийских рабов из подземелий замка Ференци.

А что касается Бога (если что-то такое существует, в чем Гарри никогда не был уверен), то почему бы не счесть, что Он и наделил некроскопа талантом, и надо лишь использовать этот талант в соответствии с его волей? Насколько это возможно.
* * *

Гарри немало доводилось проводить времени в спорах, и не в последнюю очередь — с самим собой. Если какая-то вещь занимала его воображение — а это могло быть все что угодно, — он играл сам с собой в словесные игры, пока ум за разум не заходил. Но не только с самим собой — когда он спорил с мертвецами, он тоже не мог угомониться, даже чувствуя, что не прав.

Похоже, он готов спорить ради спора, просто из духа противоречия. Он спорил о Боге; о добре и зле; о науке, псевдонауке и магии — их сходстве, разногласиях и двусмысленности. Пространство и время, единство пространства-времени влекли его к себе, а более всего — математика, ее непреложные законы и чистая логика. Сама незыблемость математических формул была радостью и опорой для теряющего себя некроскопа — его мозга и тела, испытывающих гнет чужой воли.

Спустя день или два после возвращения из Греции он воспользовался пространством Мёбиуса, чтобы очутиться в Лейпциге, и пообщаться с ученым. Мёбиус был при жизни и оставался после смерти гениальным математиком и астрономом, чей гений не раз спасал жизнь некроскопу — с помощью того же пространства Мёбиуса. Гарри просто собирался поблагодарить Мёбиуса за то, что тот помог ему снова овладеть открытым им пространством, но кончилось дело большим диспутом.

Великий ученый обмолвился, что размышляет над способом измерить вселенную, и, как только некроскоп услышал об этом, он очертя голову бросился спорить. Темой спора были Пространство, Время, Свет и Множественность миров.

— Чем тебя не устраивает единая Вселенная? — недоумевал Мёбиус.

— Тем, — отвечал Гарри, — что существуют параллельные миры, как нам известно. Я же посетил один из них, помните?

(Студенты из Восточной Германии со своими тетрадками с удивлением смотрели на чудака, который разговаривал сам с собой у могилы великого ученого).

— Пусть так, но не лучше ли заняться тем миром, который нам более или менее известен, — логично рассуждал Мёбиус. — То есть — этим.

— Вы планируете измерить его?

— Надеюсь.

— Но если Вселенная непрерывно расширяется, как можно ее измерить?

— Я предполагаю перенестись на самый край Вселенной, за которым ничего нет, а оттуда — мгновенно перенестись на противоположный край, за которым, надо полагать, тоже ничего нет, и таким способом измерить диаметр Вселенной. Затем я вернусь сюда и ровно через час повторю те же измерения, а еще через час — снова.

— Ладно, — сказал Гарри, — но зачем? Зачем все это?

— Ну, обладая этими сведениями, я смогу рассчитать истинные размеры Вселенной, какими они будут в любой заданный момент.

Гарри умолк ненадолго, и неохотно сказал:

— Я тоже размышлял на эту тему, но чисто теоретически, так как экспериментальное измерение величины, которая постоянно меняется, кажется мне бесплодным занятием. Другое дело — понять, какова динамика процесса, найти соотношение размера Вселенной и ее возраста — это, кстати, постоянная величина, — и так далее; — вот что, по-моему, достаточно любопытно.

— Да, в самом деле, — Гарри, казалось, увидел, как сошлись над переносицей нахмуренные брови Мёбиуса. — Ах, ты об этом размышлял? Чисто теоретически? И могу я узнать, каковы твои, с позволения сказать, выводы?

— Вы хотели бы узнать все о пространстве, времени, свете и параллельных Вселенных?

— Если тебе на это хватит времени. — Мёбиус был полон сарказма.

— Достаточно ваших начальных измерений, — отвечал ему некроскоп, — другие не понадобятся. Зная размер Вселенной — и, кстати, не только этой, но и параллельных — в любой момент времени, мы можем определить их возраст и скорость расширения, она для всех миров едина.

— Объясни.

— Немного теории, — предложил Гарри. — В начале не было ничего. Потом возник Первичный Свет! Возможно, он выплеснулся из пространства Мёбиуса, а может быть, — он явился как следствие Большого Взрыва. Но он положил начало миру света. До света не было ничего, и он был началом Вселенной, расширяющейся со скоростью света!

— И что же?

— Вы не согласны с этим?

— С тем, что Вселенная расширяется со скоростью света?

— На самом деле в два раза быстрее, — сказал Гарри. — Вы помните, конечно, мы с этим столкнулись, когда нужно было восстановить мою способность к мгновенным расчетам, чтобы снова овладеть пространством Мёбиуса. Если два наблюдателя удалены от источника света на расстояние, которое свет проходит в одну секунду, естественно), то от одного наблюдателя до другого свет идет две секунды! Я вас убедил?

— Конечно, нет! Первичный Свет, как и любой свет, действительно, распространяется именно так. Но Вселенная?

— С той же скоростью! — воскликнул Гарри. — И продолжает расширяться с этой скоростью.

— Объясни толком.

— До того, как возник свет, не было ничего. Не было вселенной.

— Согласен.

— Ничто не может двигаться быстрее света, не так ли?

— Да... хотя нет! Может, но только в пространстве Мёбиуса. Кроме того, я думаю, что мысль тоже распространяется мгновенно.

— Теперь давайте рассуждать, — сказал Гарри. — Первичный Свет все еще расходится со скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду. Ответьте мне, существует ли что-нибудь по ту сторону расширяющегося светового фронта?

— Конечно, нет, ни один материальный объект в нормальной среде не может перемещаться быстрее света.

— Именно! Именно свет определяет масштабы вселенной! Это то, что я называю световой вселенной. И вот моя формула:

Авс = Rbc/C

Вы согласны?

Мёбиус смотрел на формулу, которая была нацарапана на экране в сознании Гарри.

— Возраст Вселенной равен ее радиусу, поделенному на скорость света. — Мгновение спустя он спокойно добавил: — Да, согласен.

— Ну вот, — сказал Гарри, — и не поспорили как следует.

Мёбиус расстроился. Да, талант Гарри, его способность к математическим выкладкам изумляет. Но откуда эта агрессивность и хвастливость? Некроскоп раньше таким не был. Что с ним случилось? Ладно, пусть продолжает. Может, удастся найти слабину в его рассуждениях и поставить мальчика на место.

— А время? А параллельные миры?

Но у Гарри был готов ответ:

— Пространственно-временная Вселенная, чей возраст и размеры такие же, как у других параллельных миров, имеет форму конуса, его острие — точка (момент) Большого Взрыва или Первичного Света, с которой начался отсчет времени; а основание — нынешние пределы Вселенной. Нет возражений против такой логики?

Отчаянно пытаясь найти ошибку в рассуждениях Гарри и не находя ее, Мёбиус медлил с ответом.

— Допустимо, но не обязательно правильно.

— Но вы согласны, что это возможно, — сказал Гарри, — тогда скажите, что, по-вашему, находится вне конуса?

— Ничего, поскольку Вселенная находится внутри него.

— Неверно! Параллельные миры тоже имеют коническую форму, и эти конусы исходят из той же точки!

Мёбиус вызвал в своем воображении эту картинку.

— Но... тогда каждый такой конус соприкасается с рядом других конусов. Есть ли этому подтверждение?

— Черные дыры, — тут же ответил Гарри. — Через них происходит обмен материей между мирами, обеспечивая необходимое равновесие. Материя перекачивается из мира, где ее плотность слишком высока, в соседний, менее плотный. Белая дыра — это изнанка черной. В пространственно-временном континууме это линии соприкосновения конусов, ну а в обычном пространстве, — он пожал плечами, — просто дыры.

Мёбиуса все это уже утомило, но он продолжал спорить:

— Конус в сечении дает окружность. Три соседних образуют внутри пространство в виде вогнутого треугольника.

Гарри кивнул:

— Серые дыры. Одна из них — на дне Печорского ущелья, другая — в верховьях подземной реки в Румынии.

Так он заставлял Мёбиуса соглашаться по каждому пункту и, в конечном счете, выиграл в этом споре — если было что выигрывать. На самом деле он не был уверен в своей правоте, да его это и не волновало.

Но волновало Мёбиуса. Ученый никак не мог решить — прав или не прав Гарри. А может, то и другое вместе?
* * *

В другой раз некроскоп беседовал с Пифагором. Гарри Киф горел желанием поблагодарить Пифагора (великий математик помог ему вторично овладеть утраченным искусством мгновенных вычислений), но кончилась встреча опять-таки спором.

Гарри предполагал найти могилу грека либо в Метапонтуме, либо в южной Италии, в Кротоне. Но сумел разыскать лишь пару могил учеников Пифагора; затем, совершенно случайно, он наткнулся на заброшенное надгробие (ему было 2480 лет) члена Пифагорийского Братства на Хиосе. Надписи не сохранилось. Вокруг — скалы и рыжая земля, козлы, жующие чертополох, а в пятидесяти ядрах волны Эгейского моря плещутся о скалистый берег.

— Пифагор? Только не здесь, — ответил ему голос, подобный шелесту сыплющегося песка, когда мертворечь некроскопа пробилась сквозь многовековое кружение мыслей. — Он ждет. Его время еще не пришло.

— Его время?

— Да, вскоре он возродится в живом, дышащем и чувствующем теле.

— Но вы общаетесь? У вас есть с ним контакт?

— Он иногда общается с нами, чтобы обсудить новые идеи.

— С вами?

— С Братством! Но я слишком много сказал. Уходи, оставь меня в покое.

— Что ж, как хотите. Но вряд ли он будет доволен, если узнает, что вы прогнали некроскопа.

— Что? Некроскопа? — (Удивление сменил благоговейный ужас.) — Так ты тот самый, кто научил мертвецов разговаривать и общаться друг с другом?

— Тот самый.

— И ты хочешь учиться у Пифагора?

— Я хочу научить его.

— Это богохульство!

— Богохульство? — Гарри поднял бровь. — Выходит, Пифагор — Бог? Тогда он довольно медлительный Бог. Посудите сами: я уже освоил метапсихоз. А теперь готовлюсь ко второй фазе, к очередному обновлению.

— Твоя душа в процессе миграции?

— Думаю, этого ждать не так долго.

Потревоженный мертвец немного помолчал.

— Я поговорю с нашим учителем, Пифагором, но если ты солгал — можешь быть уверен, он нашлет на тебя проклятие чисел. Э-э, нет, он и меня может покарать! Нет, я не осмелюсь. Сначала докажи, что ты не лжешь.

— Что ж, я сам могу показать вам некоторые числа. — Гарри с трудом сдерживал нетерпение. — Член Братства должен оценить их значение.

— Ты думаешь поразить меня своими убогими построениями? Ты, человек, чья жизнь так ничтожно коротка! Может ли твой разум представить, сколько чисел, формул, чертежей проанализировал я, сколько открытий удалось мне сделать за те две с лишним тысячи лет, что я лежу здесь, вдали от суеты и треволнений мира? Не знаю, некроскоп ли ты, но что ты слишком самонадеян, это точно!

— Ты говоришь, самонадеян? — Гарри почувствовал, как в нем нарастает гнев. — Твои формулы и вычисления! Да я владею такими формулами, что тебе и не снились.

Он развернул в своем сознании дисплей компьютера и вывел на него выкладки и формулы Мёбиусовой математики. Потом приоткрыл дверь в пространство Мёбиуса и позволил чванливому члену Пифагорийского Братства заглянуть на мгновение через порог: в никуда и в везде.

Ошеломленный мертвец воскликнул:

— Что... что это?

— Это Большой Ноль, — буркнул Гарри, свернув изображение. — Место, откуда берут начало все числа. Но я зря трачу время. Я пришел поговорить с учителем, а занимаюсь болтовней со студентом, причем не самым способным. Так ты можешь связать меня с Пифагором?

— Он... он на Самосе.

— Там, где он родился?

— Да. Он решил, что там его будут искать в последнюю очередь. — Вдруг мертвец опомнился. — О некроскоп! Заступись за меня! Я предал его! Он прогонит меня!

— Ерунда, — проворчал Гарри добродушно. — Прогонит? Он возвысит тебя — ведь тебе довелось увидеть число, открывающее доступ ко всем временам и пространствам. Сомневаешься? Дело твое. Во всяком случае, спасибо — и прощай.

И, вызвав дверь Мёбиуса, исчез в ней. Перенесясь на двадцать миль, некроскоп оказался на острове Самос, где две с половиной тысячи лет назад прошло детство Пифагора, и куда был тайно перевезен его прах.

Известно, что Пифагор был интравертом, личностью скрытной, замкнутой, не склонной вступать в общение с кем бы то ни было. Но Гарри был уверен, что он не сможет не отреагировать на мертворечь некроскопа, находящегося в непосредственной близости от него. Эти мысли Гарри уже были мертворечью, и великий затворник — еще более великий после смерти, чем при жизни — действительно откликнулся:

— Назови свое число!

— Можешь выбрать для меня любое, — пожал плечами Гарри и обернулся в сторону, откуда донесся шепот великого мистика.

Определив направление, он сделал еще один прыжок, перенесясь с пустынного берега, поросшего редким лесом, в небольшую оливковую рощу на склоне холма с крошечной белой церковью на его вершине. Чуть дальше, за искореженными ветром дубами, сквозь сосны, растущие ближе к берегу, проглядывала сверкающая серебристо-бирюзовая гладь бухты Тигани. Звуки музыки из таверны плыли в теплом и ясном летнем воздухе.

В тени деревьев стояла прохлада, и некроскоп с удовольствием снял широкополую шляпу и темные очки, с которыми он теперь не расставался, щадя глаза. Пифагор молчал.

— Числа? Их слишком много, чтобы о них беспокоиться, — сказал Гарри.

— Не смей так говорить, — послышался взволнованный шепот. — Числа — это Всё. Боги есть Числа, но люди не догадываются об этом. Когда я разгадаю числа Богов, тогда начнется мой метапсихоз.

— Долго же тебе придется ждать, — возразил Гарри. — Все числа, в любых комбинациях, от ничего до бесконечности, не помогут тебе. Ты можешь возиться с ними как угодно, делать с ними, что хочешь, играть, как малыши с кубиками, — твоя душа от этого не обретет новое тело. Тебе не поможет ни наука, ни магия.

— Ха, — в голосе собеседника звучало не просто презрение, Пифагор был полон гнева. — Посмотрите на этого богохульника! И это тот самый некроскоп, который не так давно был бесплоден и не способен к простейшим вычислениям, для которого сумма любых чисел была тайной! Неужели ты тот, за кого меня молили легионы праха, бесчисленные мертвецы? Мёбиус на коленях просил меня за тебя, и вот благодарность!

Гарри это задело, но он не подал виду. “Тщеславный старый дурак!” — подумал он, вслух же сказал:

— Я пришел поблагодарить тебя за помощь. Без тебя я не восстановил бы свои способности и, как ты, был бы прахом. Хотя нет, меня бы не оставили в покое: кое-кто пытал бы мой труп, чтобы выведать мои секреты.

— Некромант?

— Да.

— Это грязный дар!

— Не обязательно. От него тоже бывает польза. То, чем я занимаюсь, тоже своего рода некромантия: я живой, и разговариваю с теми, кто мертв.

Пифагор на мгновение задумался.

— Я слышал твой разговор с одним из Братьев, — сказал он: — Большее богохульство трудно себе представить. Ты приписываешь себе реинкарнацию, трансмиграцию, метапсихоз.

— Но это, тем не менее, факты, — ответил Гарри. — Я был человеком, существовавшим в теле, данном при рождении, но оно погибло — и я занял другое. Этот факт могут подтвердить тысячи мертвецов, им нет смысла лгать. Послушай, если твой пепел не содержит примесей, я могу вернуть тебя к жизни, без всяких чисел. И это не богохульство, Пифагор, это тоже факт. Хотя... возможно, сама идея воскрешения, с твоей точки зрения, может, и богохульна. Тогда ты прав, я богохульствовал, но буду делать это и впредь.

— Ты можешь восстановить меня из пепла?

— Только если в нем нет примесей. Твой прах захоронили в глиняном сосуде?

— Нет, меня похоронили в земле, тайно: здесь, у твоих ног, где мальчиком я бегал среди деревьев. Мои кости и плоть стали землей. Но я не верю тебе. Ты уповаешь на слова вместо чисел. Но слова — порождение губ, они двусмысленны и лживы, тогда как числа рождены разумом, они вечны и неизменны.

— Послушай, наша дискуссия имеет теперь чисто академический интерес. За две тысячи лет твои соли растворились в земле, и нет таких слов и, уж конечно, чисел, которые могли бы вернуть тебя.

— Богохульство! И призыв к бунту! Ты хочешь восстановить моих учеников против меня?

Гарри потерял терпение.

— Ты шарлатан, Пифагор! В своем мире ты владел маленькими никому не нужными математическими секретами, которые теперь знает любой школьник, и думал, что это жизнь и смерть. И настоящая смерть тебя ничему не научила. Я дал тебе мертворечь, и ты мог бы общаться с более мудрыми и бескорыстными учителями, если бы захотел: Галилеем, Ньютоном, Эйнштейном, Максвеллом...

— Хватит! — гневно вскричал Пифагор. — Зря я послушал Мёбиуса. Надо было...

— Ты не мог отказать ему, — прервал в свою очередь Гарри. — Ты не осмелился...

— Что ты сказал?!

— Да, не осмелился, потому что... потому что я знаю твой настоящий секрет... Ты мошенничал. Ты не только сделал дураками своих драгоценных Братьев при жизни, но продолжаешь дурачить их и после смерти. В числах нет мистики, Пифагор, ты не можешь не знать этого, ведь ты ученый. Если, конечно, ты настоящий ученый. Ты ведь сам сказал, что числа вечны, что они не способны изменяться. То есть они суть факты — голые жесткие факты, твердые, как камень, а не неуловимые, как эфир или магия. Камень факта, а не эфирная субстанция колдовства.

— Лжец! Ты лжец, — бесился Пифагор. — Ты искажаешь слова, изменяешь их смысл!

— Почему ты прячешься, даже от мертвецов?

— Потому что они не понимают. Потому что их невежество заразно.

— Нет, потому что они знают больше, чем ты. Твои последователи бросили бы тебя. Ты обещал им новое воплощение, обещал, что они вернутся к живым, встретятся с тобой в мире чистого Числа — но ты давно понял, что это фикция.

— Я верил.

— Но прошло две с половиной тысячи лет. И что? Сколько нужно времени, чтобы ты убедился в том, что был не прав?

— Мне ведомы числа, что проклянут тебя.

— Что ж, попробуй прокляни меня.

Пифагор был вне себя. Он метнул в Гарри колоду чисел, но те отразились от ментального щита некроскопа. Однако это отрезвило Гарри: он вновь убедился, что им управляет тварь внутри него, обладающая извращенной логикой Вамфири.

Гарри словно очнулся — он ведь старался никогда не причинять ни малейшего беспокойства мертвецам!

— Прости... прости меня.

— Простить? Ты дьявол, — Пифагор едва сдерживал рыдания. — Но ты, наверное, прав.

— Нет, я просто спорил. Я не знаю, прав я или нет. Но я не прав в том, что спорил ради спора. И потом, ты же видишь, в моих аргументах есть противоречия.

— Что ты имеешь в виду?

— Числа вовсе не неизменны, уж я-то это знаю.

— О! — Долгий вздох. — Ты можешь это продемонстрировать?

И тогда Гарри развернул в своем сознании экран, на котором поверхности Мёбиуса ползли, сменяя друг друга, и уходили в бесконечность. Старый грек долго молчал, а потом устало сказал:

— Я был умным ребенком, который думал, что знает все. Время прошло мимо меня.

— Но оно тебя никогда не забудет, — живо возразил Гарри. — Мы помним твою теорему; о тебе написаны книги; даже сегодня существуют пифагорейцы.

— Моя теорема? Мои числа? Если не я, так другие сделали бы это.

— Но мы помним именно твое имя. Да и то, что ты говоришь, можно сказать о ком угодно.

— Кроме некроскопа.

— И в этом я не уверен. Возможно, были и другие. И уж точно есть по крайней мере еще один, кроме меня. Они сейчас в других мирах.

— И ты отправишься туда?

— Возможно. Вполне вероятно. И, похоже, скоро.
* * *

— Что сейчас происходит на Земле? — спросил позже Пифагор.

Гарри подозревал, что это первый случай, когда он кого-то о чем-то спрашивает.

— На этом острове, — отвечал некроскоп, — похоронено немало людей, умерших не так давно. Но ты избегал их. Они могли бы рассказать тебе о Самосе, о мире, о жизни. Но ты боялся узнать правду. И знаешь, числа — это совсем не то, что их волнует. Вернее, не совсем так. Их, конечно, интересует число драхм, которое можно обменять на фунт, немецкую марку или доллар. — Он объяснил, что это значит.

— Мир теперь так мал!

Гарри надел очки и шляпу и вышел на солнечный свет. Руки пришлось вынуть из карманов, чтобы удерживать равновесие на каменистой дороге. Пифагор сопровождал его: по крайней мере, их мертворечь не прерывалась. Когда контакт установлен, расстояние не так уж важно.

— Я распущу Братство, откажусь от него. Так много надо узнать!

— Люди побывали на Луне, — сказал Гарри.

В сознание Пифагора ворвался хаос.

— Вычислена скорость света.

— ?

— Знаешь, среди мертвых немало математиков, которые могли бы поучиться у тебя.

— У меня? Я же несмышленыш по сравнению с ними!

— Вовсе нет. Ты ведь занимался чистыми числами. За две с половиной тысячи лет ты наверняка научился производить молниеносные вычисления. Хочешь, проверим?

— Можно, я ничего не имею против. Только чтобы ничего заумного, вроде тех сумасшедших картинок, что мелькали в тайниках твоего сознания.

— Назови сумму всех чисел от одного до ста включительно.

— Пять тысяч пятьдесят. — Ответ был мгновенным.

— Молниеносный счетчик. Ты прямо говорящая логарифмическая линейка. Я думаю, что для мертвеца у тебя неплохие перспективы, Пифагор.

— Ну, это слишком простая задача. — Грек был польщен. — Такие-то вещи я помню наизусть. Умножение, деление, сложение и вычитание, да и тригонометрия тоже. Нет угла, который я не мог бы вычислить.

— Ну вот видишь! — воскликнул Гарри и сдержанно добавил: — Поверь мне, мало кто теперь знает все углы.

— А ты, Гарри? Ты тоже мгновенный счетчик?

Гарри не хотел лишать его удовольствия.

— Я — да, но у меня другое, это происходит интуитивно.

— От одного до миллиона, ну-ка?

— 500 000 500 000, — почти не задумываясь ответил некроскоп. — Половина от десяти — пять. Поставь рядом две половинки: 55. Половина от ста пятьдесят. Поставь рядом: 5050. И так далее. Для кого-то это магия, для меня — интуиция.

Пифагор был удручен.

— Ну и кому я нужен, если есть ты?

— Я же сказал, меня здесь скоро не будет, и отсутствовать я буду долго. Как ты заметил, мир стал мал, и трудно найти надежное укрытие.

Гарри нашел неподалеку от бухты маленькую таверну, уселся за столик в тени и заказал стопку узо с лимонадом. Молодые англичанки плескались в теплой голубой воде маленькой скалистой бухты. Их кожа блестела, и Гарри казалось, что он чувствует запах кокосового масла. Пифагор уловил эту картинку в сознании Гарри и нахмурился.

— Может, это и к лучшему, что у меня нет тела, а? Женщины, как и вампиры, высасывают силы из человека, — меланхолически заметил он.

Некроскоп на минуту растерялся, захваченный врасплох.

— Ах, — сказал он. — Бывают вампиры и вампиры.
Глава 4Зачем ей умирать?

Вампир внутри некроскопа, этот зародыш проникшего в него паразита, будучи еще незрелым, старался не проявлять себя, чтобы иметь возможность спокойно развиваться и продолжать постепенное преображение своего хозяина. Поэтому пока ему достаточно было поддерживать Гарри в состоянии эмоционального и умственного истощения, чтобы уменьшить вероятность того, что некроскоп ввяжется в какую-нибудь рискованную авантюру — рискованную как для него, так и, естественно, для его ужасного жильца. Причиной внезапных отклонений в поведении Гарри были прорывы зреющей в нем неуправляемой Силы. Отсюда и жгучая потребность в споре, желание загнать оппонента в тупик, и яростное умственное самоистязание, хотя он прекрасно знал, что за этим неизменно следует полная опустошенность и сильнейшее отвращение к себе.

Некроскоп не только разумом сознавал присутствие захватчика, он ощущал его в крови, как будто что-то лихорадочное влилось в жилы, взвинчивая его и заставляя быть постоянно начеку. Словно внутри него образовался вулкан, который пока что слегка курился и иногда выпускал столб пара. Не зная, когда произойдет извержение, он вынужден был не терять бдительность ни на минуту и удерживать затычку изо всех сил, со страхом и любопытством прислушиваясь к бурлению, что происходит внутри.

С одной стороны, Гарри одолевало искушение испытать в полной мере свои таланты Вамфири (они ведь уже были частью его, хотя тварь была еще зародышем), но, с другой стороны, он понимал, что это резко ускорит с трудом сдерживаемый процесс. Гарри хорошо знал, что, каким бы неразвитым ни был его симбионт, он быстро учится и быстро растет. Он не из медлительных, этот его вампир.

Паразит был упрямым и настырным, как и все его племя, но некроскоп был не менее упрям. Сумел же его сын держать своего вампира в подчинении! Раз сумел сын, сумеет и отец. Гарри был готов на все, чтобы добиться того же.

Это было нелегкое дело, даже если не принимать во внимание нынешний разлад с Великим Большинством и тот факт (а если не факт, то сильное подозрение), что отдел экстрасенсорики вот-вот объявит ему войну. Но фактом было и то, что, невзирая на все препятствия, и внешние, и внутренние, Гарри собирался передать в руки правосудия некоего дьявола; впрочем, сначала того предстояло найти.

В былые времена он подошел бы к делу на строго логической основе: составил перечень приоритетов и так далее. Но нагрузка на психику и вызванная этим усталость лишали его ясности мышления, и, хотя Гарри чувствовал, что время уходит и против него собираются силы, он никак не мог заставить себя подняться над окутавшим его мраком и начать действовать. Это угнетало и злило Гарри, он ощущал, что скоро бурлящие и рвущиеся на свободу эмоции возьмут верх.

Словно безвольный посторонний наблюдатель, Гарри чувствовал этот вулкан эмоций прямо под кожей — дотронься рукой, и ощутишь его жар. Чувства, что раздирали его, принадлежали ему самому, не вампиру, это были его ярость, его неистовство, потому что сам вампир не был ни неистовым, ни эмоциональным, он лишь усиливал черты хозяина, расшатывая его самоконтроль.

Печаль охватывала Гарри при мысли о том, что все его сегодняшние заботы, его усилия никоим образом не решают его личные проблемы, и главное — проблему выживания.

Другой в его положении, наверное, сменил бы имя, нашел безопасное место и держался как можно дальше от всех сил и влияний, что угрожают ему и его спокойствию. Но реально ли это? Нет, не стоит и пытаться, ведь, как заметил Пифагор, мир стал тесен. И потом, этот другой — коль скоро оказался бы в его положении — точно так же носил бы в себе вампира и точно так же боролся за свою территорию. Это ведь его мир, и дом недалеко от Эдинбурга — его дом. А мысли и действия — разве они, по большей части, не являются тоже его территорией? Если, конечно, никто не нарушает суверенитет...

Вчера Гарри отправился к руинам замка Ференци и поговорил с Бодроком-фракийцем. Бодрок слишком недавно познакомился с некроскопом и не знал, каким тот был до своего заражения. Он воспринимал Гарри таким, каким он был теперь.

Бодрок вообще был не из пугливых; кроме того, ему нечего было бояться ни со стороны некроскопа, ни со стороны любого из людей: их прах, его и Софии, жены, был развеян по ветру, и лишь дух их витал теперь в Карпатах. Никакое земное зло не могло коснуться их.

Гарри хотел узнать, что и в каких пропорциях намешано в снадобьях, которые Янош Ференци использовал в своих занятиях некромантией. Он должен вернуть из праха в мир живых Тревора Джордана и Пенни Сандерсон, но только тогда, когда будет абсолютно уверен, что они не пострадают, по крайней мере, насколько это в его силах. Мнение Бодрока было важно для Гарри, ведь он уже проводил такой эксперимент. Бодрок долго расспрашивал некроскопа о его замыслах, прежде чем поделился тем, что знал.

Теперь Гарри был во всеоружии. Он собрался было приступить к занятиям некромантией, как внезапно почувствовал боль и то характерное покалывание в уголке разума, которое означало одно: Джеффри Пакстон где-то рядом и пытается подглядывать. Зная, что Пакстон пытается поймать его именно за таким занятием, Гарри был вынужден отложить эксперимент. Вот тогда, едва сдерживая злость, он и поговорил с главой отдела экстрасенсорики. У него прямо гора с плеч упала, когда он убедился, что Пакстон не из команды Кларка. Но на кого же он работает? Одна надежда, Дарси узнает это и скажет ему, — а может, и не скажет. Какая разница? Ведь Гарри понимал, что рано или поздно и Дарси, и остальные будут вынуждены объединить свои силы против него. Но кошки скребли на душе оттого, что они с Дарси были друзьями. Некроскоп надеялся, что никогда не причинит ему вреда. Но как убедить в этом ту тварь, что внутри него?

В два часа дня Гарри сидел у себя в кабинете и вслушивался в себя. Но сознание вампира только развивалось, и, как Гарри ни старался, ничего необычного он не сумел ощутить. Нет, вот он что-то уловил, какое-то легкое касание на границе его чувствительности. Это достаточно веская причина, чтобы опять отложить эксперимент. Гарри водрузил на голову широкополую шляпу и отправился поговорить с матерью.
* * *

Гарри сидел, свесив ноги, на осыпающейся речной круче и смотрел на мягко журчащую воду. Здесь уже много лет — большую часть его жизни — покоилась Мэри Киф. Вокруг никого не было, поэтому Гарри говорил вслух, и, хотя это тоже была мертворечь, так ему было легче выражать свои мысли.

— Мама, это я. У меня проблемы.

Гарри не удивило бы, если бы она ответила: “Разве это новость?”

Проблемы у него были всегда. Но Мэри Киф, как и всякая мать, любила сына, и ее смерть ничего не изменила.

— Гарри? — Ее голос доносился как бы издалека, словно ее унесло вниз по реке. — Да, Гарри, да, сынок, я знаю.

Ну что ж, этого тоже следовало ожидать: ему никогда не удавалось скрыть от матери свои тайны. Она не раз говорила ему, что есть вещи, к которым не стоит приближаться. Кажется, на этот раз он подошел слишком близко.

— Ты знаешь, с чем я пришел?

— Есть только одно, о чем ты хотел бы поговорить, сынок. — Ее голос был таким грустным, она жалела его. — И даже если бы ты не пришел, я бы все равно знала. Мы все знаем, Гарри.

Он кивнул.

— Да, они больше не жаждут общаться со мной, — сказал он, возможно, с излишней горечью, — а ведь я никогда не причинил ни одному из них ни малейшего вреда.

— Гарри, попытайся их понять. — Она так хотела все ему объяснить. — Великое Большинство — да, они мертвы, но все они когда-то жили. Они помнят, что такое жизнь, и слишком хорошо знают, что такое смерть. Но они не понимают того, что лежит посередине, и не хотят иметь с этим ничего общего. Они не могут принять нечто, что терзает живых и воскрешает мертвых, что отнимает у живых настоящую жизнь и дает взамен бездушную жадность, похоть. И зло. Их дети и внуки живут в мире живых, как и ты. Вот что их беспокоит. Пусть эти люди давно мертвы, они все еще беспокоятся о своих детях. Ты же знаешь это, верно, сынок?

Гарри вздохнул. Ее голос, такой слабый (был ли в нем укор?), как всегда, дышал теплотой. Он окутывал его, давал ощущение безопасности, помогал думать, строить планы, даже мечтать. Это было настолько несовместимо с кошмарной тварью внутри него, что та часть Гарри просто не могла вмешаться. И называлось это — материнская любовь. Заменить ее не могло ничто.

— Понимаешь, мама, — продолжил он немного погодя, — дело в том, что я должен сделать одну вещь до того, как я... как я покончу с этим. Это очень важно. И для меня, и для тебя, и для всех мертвых тоже. На свободе находится монстр, и я должен уничтожить его.

— Монстр, сынок? — Ее голос был мягким, но Гарри понимал, что она имеет в виду. Ему ли говорить о монстрах!

— Мама, я никому не причинил вреда, и, пока я — это я, иначе и быть не может.

— Гарри, сынок! Я угасаю. — В ее слабом голосе слышалась усталость. — Мы не вечны. Когда мы остаемся наедине с собой, мы продолжаем думать свою думу, постепенно увядая, как и все на свете. В конце концов, мы все же угасаем, как бы ни был далек этот конец. Но когда нас терзает что-то извне, мы гораздо быстрее движемся по этому пути. Я думаю, именно так все и происходит. Ты был светом в нашей долгой ночи, сынок, с тобой мы как бы снова обрели возможность видеть. Но теперь мы теряем тебя и опять остаемся в безрадостной тьме. Когда люди живы, они задумываются порой: есть ли что-то по ту сторону? Да, кое-что здесь есть, но когда ты пришел, когда ты был с нами, это “кое-что” стало почти жизнью. И я думаю: а что теперь? Знаешь, сынок, мне осталось недолго быть здесь. Но мне не хотелось бы расстаться с тобой, пока я не уверена, что у тебя все в порядке. Гарри, что ты собираешься делать, есть ли у тебя план?

И он впервые понял, что ему в самом деле нужен план. Мать проникла сквозь его смущение в самую суть!

— Ну, есть одно место, куда я могу отправиться, — наконец ответил он. — Там не так уж здорово, но лучше это, чем смерть... так мне кажется. И потом, там есть кое-кто, у кого мне нужно научиться некоторым вещам — если он не откажет. У него свои проблемы, но когда я видел его в последний раз, ему удавалось справляться с ними. Возможно, и сейчас он справляется, и я смогу научиться у него тому, что мне нужно.

Она, конечно, знала, что он имеет в виду, о каком месте идет речь.

— Но ведь это ужасный мир, Гарри!

— Таков он был, — пожал он плечами, — а может, таким и остался. Но там меня хотя бы не будут преследовать. А здесь, если я останусь, мне не дадут покоя. А значит, мне придется самому стать охотником. Вот этого я и боюсь, этого я не должен допустить. Мама, я — чума в бутылке. Опасности нет, пока бутыль цела, а пробка залита сургучом. Ну а там, в том месте, джина уже выпустили. То, что здесь немыслимо, там — реальность. Хотя и ужасающая.

Она вздохнула.

— Я рада, что ты не сдаешься, сынок. — И с былой нежностью добавила: — Ты боец, Гарри. Ты всегда был бойцом.

— Да, это так, — согласился он. — Но здесь я не могу бороться. Это только разбудит тварь, сидящую во мне. И в конце концов она одолеет меня. Но есть еще вещи, которые я должен сделать здесь. И кое в чем разобраться. Этим я и собираюсь заняться, пока не придет пора уходить. Ты спрашивала о моих планах? Тут все просто, словно кто-то держит список у меня перед глазами. Одна девушка умерла ужасной смертью, которой она не заслужила — такой смерти никто не заслуживает; и тот, кто это сделал с ней и другими ни в чем неповинными жертвами, должен понести наказание; это чудовище заслужило, чтобы с ним поступили так, как он поступал с другими. Кроме того, мне предстоит большой разговор, объяснение, я задолжал его Дарси Кларку. И еще — есть люди, обладающие кое-какими талантами. Хотелось бы собрать их, они были бы полезны мне в том месте, куда я собираюсь. Вот и все: кое-что сделать, исправить кое-какие ошибки, выучить и узнать некоторые вещи. А потом уходить. Лучше уйти самому, чем ждать, когда на тебя откроют охоту.

— И ты никогда не вернешься?

— Если только научусь контролировать эту тварь. А если не сумею — нет, не вернусь. Никогда.

— Когда ты покончишь с этим человеком? С этим убийцей, чудовищем, которое ты ищешь?

— Как только сумею поймать. Ты не представляешь, что он делает, ма, но могу тебе сказать, что я не собираюсь пачкать об него руки, если без этого удастся обойтись. Убить его — это как вырезать опухоль на теле человечества.

— Ты уже вырезал не одну подобную опухоль, сынок.

— Да, — кивнул Гарри, — и осталась вот эта.

— А девушка, которая не заслуживает того, чтобы быть мертвой? Ты выразился довольно странно, Гарри.

— Это обрушилось на нее так внезапно, ма, — Гарри чувствовал, что шагает по минному полю. Напрасно искать безопасные тропки... — Она еще не свыклась с этим. И не нужно ей привыкать. Я могу помочь.

— Ты научился чему-то новому, — очень медленно ответила она, и в голосе ее Гарри почувствовал что-то, чего раньше не было. Страх? — Ты узнал это у Яноша Ференци, да? Я права? Вот что стоит между нами и тобой. Мы все способны это ощутить.

Она замолчала, Гарри почувствовал ее дрожь, мать как бы отдалилась от него.

И мама тоже? Он отпугивает даже свою ласковую любящую маму? Внезапно у него возникло такое чувство, что, если он отпустит ее, она уплывет и будет продолжать плыть дальше, дальше... Туда, в ту даль, что ждет ее.

У него в запасе осталась последняя карта, и он решил пустить ее в ход.

— Скажи, мама, я хороший или плохой? Я был добрым или злым?

“Бедный мальчик, как он переживает. Этого не может скрыть даже мертворечь”.

— Конечно, добрым, сынок. — Она вернулась к нему. — Как ты можешь сомневаться? Ты всегда был добрым!

— Я и остался таким, мама. Пока я здесь, я буду тем же. Обещаю, что не позволю изменить себя, а когда почувствую, что не могу справиться с этим, я уйду.

— Но эта девушка? Если ты вернешь ее, какой она будет?

— Прелестной, как и прежде. Я не о внешней красоте, хотя она была очаровательной. Важно, что она будет живой. Это и есть красота, ты ведь знаешь.

— И как долго, сынок? Сколько она проживет? Будет ли стареть? Чем она станет, Гарри?

Он не знал.

— Обычной девушкой. Не знаю.

— А ее дети? Какими будут они?

— Не знаю, мама! Я только знаю, что она слишком живая, чтобы быть мертвой.

— Ты делаешь это... так нужно тебе?

— Нет, я делаю это ради нее. Ради всех вас.

Он почувствовал, как она качает головой.

— Не знаю, сынок. Просто не знаю...

— Верь мне, мама.

— Я должна тебе верить. Могу я чем-то помочь?

Гарри заторопился.

— Нет-нет, мама, это отнимет твои силы. Ты говорила, что ослабела.

— Это так, но если ты можешь бороться, значит, могу и я. Если мертвые не захотят говорить с тобой, может, они будут слушать меня. Пока могут.

Он благодарно кивнул.

— Были и другие жертвы, до Пенни Сандерсон. Я знаю из газет их имена, но мне нужно знать, где они похоронены, и нужно, чтобы меня представили им. Видишь ли, им пришлось испытать такое, что они вряд ли отнесутся с доверием к человеку, который вступит с ними в контакт, тем более таким способом. Тот, кто их убил, тоже владел этим даром. Мне очень нужно расспросить их, но я не хочу путать и причинять новые страдания. Так что сама видишь, без тебя это будет не просто.

— Ты хочешь знать, где их могилы, верно?

— Верно. Мне и самому было бы не трудно узнать это, но в моем сознании много такого, что усложняет эту задачу. А время идет.

— Ладно, Гарри, сделаю что смогу. Но не заставляй меня снова выслеживать тебя. Приходи сам. Ну ладно, я... — Она внезапно умолкла.

— Мама?

— Ты разве ничего не чувствуешь? Я всегда чувствую, когда это происходит так близко.

— Что случилось, мама?

— Нас стало больше, — печально сказала она. — Кто-то где-то умирает. Или что-то.

Мэри Киф при жизни была медиумом. После смерти ее чувствительность стала еще острее. Но что она имеет в виду? Гарри не понял и почувствовал неприятное покалывание в затылке.

— Что-то? — переспросил он.

— Животное, щенок. Несчастный случай, — вздохнула она. — И сердце одного малыша разбито. Это происходит в Боннириге. Прямо сейчас.

Сердце Гарри сжалось. Он терял в жизни так часто, что чужая потеря, даже самая незначительная, жалила его в сердце. А может, на него подействовало то, с какой печалью сказала об этом мать. А может быть, виной тому была его повышенная в последнее время чувствительность. Возможно, там нуждаются в нем.

— Говоришь, это в Боннириге? Ну ладно, мне пора. Я приду повидать тебя завтра. Может, ты что-то узнаешь к тому времени.

— Береги себя.

Гарри поднялся, посмотрел на течение, потом — на противоположный берег. Солнце выглянуло из-за неспешно плывущих по небу пушистых облаков, и от этого на душе стало легче.

Он перелез через шаткую изгородь, углубился в небольшую рощицу и там среди зелени и пятен света, вызвал дверь Мёбиуса. Через мгновение Гарри очутился в глухом тупичке неподалеку от центральной улицы Боннирига. Направив волны мертворечи во все стороны, он стал искать вновь прибывшего в страну мертвых.

Гарри ощутил совсем рядом жалобное повизгивание и подвывание — это были следы паники и боли. И недоумение: почему боли уже нет и как это яркий день вдруг стал чернее черной ночи? Так бессловесное животное реагировало на внезапную смерть.

Гарри воспринимал все очень ясно — примерно те же чувства охватывали и человеческое существо. Разница лишь в том, что собакам не доводилось размышлять о том, что такое смерть. Поэтому их недоумение было куда сильнее. Та же обескураженность, с какой собака отпрыгивает, когда ее несправедливо или жестоко ударят, пнут ногой.

Некроскоп надеялся, что за ним никто не наблюдает; он воспользовался пространством Мёбиуса и проследил, где берет начало происшествие со щенком. Вот оно: край тротуара при повороте налево, на шоссе, ведущее в Эдинбург. День был рабочий, улица почти пустынна, горстка людей, которая там собралась, не могла видеть Гарри, который возник из ничего у них за спинами. Первое, что бросилось ему в глаза, — длинный черный тормозной след от горелой резины на поверхности дороги.

Гарри осторожно коснулся сознания щенка. Тот был в полном отчаянии. Все пропало: свет, звуки, запахи. Осязание. Куда девался его Бог, его молодой хозяин?

— Ш-ш-ш! — успокаивал его Гарри. — Не волнуйся, малыш! Не волнуйся!

Он подошел ближе, раздвинул зевак и увидел маленького мальчика с волосами соломенного цвета, который стоял на коленях у сточной канавы; его щеки блестели от слез, а на коленях лежал мертвый искалеченный щенок. Одно плечо раздавлено, тельце перекручено; голова проломлена, из разорванного правого уха что-то сочится.

Гарри опустился на одно колено, обнял одной рукой мальчика, а другой похлопал животное и снова пробормотал:

— Ш-ш-ш, малыш!

Он утешал обоих. Гарри ощутил, что щенок успокаивается и уже лишь поскуливает — он снова чувствует! Он ощущал присутствие Гарри.

Но мальчик никак не мог успокоиться и все всхлипывал:

— Он умер! Пэдди мертв! Почему машина не переехала меня вместо Пэдди? Почему она не остановилась?

— Где ты живешь, сынок? — спросил Гарри.

Мальчугану было лет восемь-девять. Он посмотрел на Гарри голубыми глазами, полными слез.

— Там, — он, мотнул головой вправо. — В седьмом доме. Мы с Пэдди там живем.

Гарри осторожно взял на руки собаку и поднялся.

— Давай-ка лучше отнесем его к тебе домой, — предложил он.

Толпа расступилась перед ними, Гарри услышал, как кто-то сказал:

— Безобразие. Просто позор!

— Пэдди умер! — Мальчик схватил некроскопа за локоть, когда они свернули в пустынную узкую улочку.

Умер. Это правда... но почему? Разве ему обязательно было умирать?

— Тебе ведь не нужно было умирать, Пэдди?

Пэдди ответил — не лаем и не словами — это было просто согласие: собака всегда соглашается с друзьями и редко возражает хозяину. Гарри не был хозяином Пэдди, но, конечно, он был другом, новым другом. Вот так все и решилось, очень быстро. Когда они подошли к маленькому садику перед домом номер семь, Гарри спросил:

— Как тебя зовут, сынок?

— Питер. — Слезы застилали ему глаза, комок в горле мешал говорить.

— Питер, я... — Гарри вдруг остановился. Стараясь говорить как можно естественнее, он продолжил, глядя на щенка, которого нес: — По-моему, он шевельнулся.

Мальчик разинул рот.

— Пэдди? Он же весь изуродован!

— Сынок, я ветеринар, — солгал Гарри. — Знаешь, я могу попробовать спасти его. Ты беги, расскажи своим, что случилось, а я отвезу Пэдди в лечебницу. И я тебе сообщу, удастся ему выкарабкаться или нет. Идет?

— Но как же...

— Давай не будем терять времени, Питер, — заторопился Гарри. — От этого зависит жизнь Пэдди, верно?

Мальчик сглотнул, кивнул и побежал к калитке дома номер семь. Когда он влетел в садик, Гарри снова создал дверь Мёбиуса. Расстроенная мама Питера выскочила на крыльцо взглянуть на ветеринара, но Гарри был уже совсем в другом месте.
* * *

Гарри не мог похвастаться большим количеством друзей среди живых. Но среди этих немногих был у него приятель, который занимался гончарным делом. В его мастерской имелись печи для обжига. Щенок был, естественно, мертв, когда Гарри протянул тельце Хэмишу Маккаллоху и попросил его кремировать.

— Он мне дороже дюжины других собак, — сообщил Гарри старому гончару. — Я хочу сохранить его прах. Сделай это хотя бы ради мальчугана, его хозяина, для него это настоящая трагедия. И еще я хочу купить один из твоих горшков — вместо урны.

— Охотно сделаю все, что ты хочешь, Гарри, — ответил Хэмиш.

— Только вот что, — сказал некроскоп, — постарайся собрать пепел без остатка — мальчик хотел, чтобы он весь остался с ним, понимаешь?

— Как скажешь, — кивнул гончар.

Гарри оставалось только ждать. Через пять часов работа была закончена. Гарри вдруг успокоился; он стал таким, как прежде. Как ни поджимало его время, требуя решения личных проблем, это дело он доведет до конца. Ведь это лишь первая ступенька, первая проба того, что он задумал совершить. Кроме того, он сможет сам следить за процессом, за всеми возможными отклонениями. У этого щенка была проломлена голова, как у Тревора Джордана, и искалечено тело — как у Пенни.
* * *

В десять часов вечера Гарри спустился в большой пыльный подвал своего старого дома, что стоял примерно в миле от Боннирига. Он заранее освободил и вычистил его, а участок пола в центре скреб и мыл, пока тот не заблестел как полированный. Старый Хэмиш сказал ему, сколько весил труп щенка до того, как его сожгли, так что даже человеку, слабо владеющему математикой, не составило бы труда в точности определить количество требуемых химикатов. У Гарри с математикой было все в порядке, и он рассчитал все до миллиграмма.

Наконец пепел и химикаты были смешаны в нужной пропорции. Маленькая кучка лежала на надраенном участке пола. Все было готово. Гарри не стал прислушиваться, тут ли его персональная блоха — он думал не о себе, а о мальчике, который вряд ли уснет этой ночью.

И теперь, когда он готов был начать, все казалось до смешного простым. Все ли на месте? Не забыл ли он чего? Неужели и впрямь этих странных, таинственных слов, которые он когда-то вымолвил, находясь в подземелье замка Ференци, этого непонятного заклинания, пришедшего из мрака веков, будет довольно, чтобы заставить восстать то, что превратилось в прах? И если такое возможно, не богохульство ли это? Впрочем, колебаться, пожалуй, поздно. Если некроскоп заслуживает проклятья, то он уже проклят. И потом, чистилище напоминает бесконечность: если ты осужден навеки, это наказание нельзя удвоить.

Мысли пошли по привычному кругу, снова сводя его с ума. Вдруг до Гарри дошло — это вампир в нем старается сбить его с толку. Некроскоп разорвал круг. Он протянул руки и обратил мысли к тому, что лежало на полу, и стал выговаривать слова заклинания:

И'ай 'Нг'нгах,

Йог-Сотот,

Х'и-Л'джеб,

Ф'эй Тродог

— Уааах!

Казалось, кто-то поднес спичку к чему-то горючему: серая кучка на полу вспыхнула и засветилась, повалил цветной дым, запахло чем-то, похожим на серу, но не совсем. И послышался лай!

Пэдди, восставший из пепла, пошатываясь, выскочил из быстро рассеивающегося грибовидного облачка дыма. Опущенные вниз уши дрожали, щенок пошатывался — ноги не держали его. Он возвратился: переход от несуществования, от бестелесности и невесомости к жизни и тяжести был внезапным, а щенячьи лапы уже разучились держать тело.

— Пэдди, — прошептал некроскоп и опустился на одно колено. — Пэдди, сюда, малыш!

Собачонка рванулась, упала, вскочила на ноги, пошатнулась, еле устояв на ногах, и подбежала к нему.

Черно-белая, коротконогая и вислоухая — на сто процентов дворняжка — и на сто процентов живая!

...Или не совсем?

— Пэдди, — повторил некроскоп, но уже с помощью мертворечи. Ответа не было. Живая. Никаких сомнений!
* * *

Через полчаса Гарри доставил Пэдди в седьмой по счету дом в ряду аккуратных строений с террасами на узкой улочке Боннирига. Он не хотел задерживаться и тут же сбежал бы, но кое-что необходимо было узнать. Насчет Пэдди. Изменился ли у него характер? Был ли он абсолютно тем же псом?

Очевидно, да. Питер, во всяком случае, в этом не сомневался. Хозяин Пэдди уже час назад должен был отправиться в постель, но он не мог не дождаться новостей от “ветеринара”. А дождался чуда — возвращения Пэдди; впрочем, только некроскоп знал, что это в самом деле чудо.

Отец Питера — высокий, худой, с виду суровый — оказался на самом деле приветливым человеком.

— Малыш сказал мне, что Пэдди точно погиб, — говорил он, щедро наливая виски в стакан Гарри, когда Питер ушел со щенком в свою комнату. — Кости переломаны, голова пробита, все в крови... Мы так расстроились. Питер очень привязан к щенку.

— Да, выглядело это гораздо хуже, чем на самом деле, — отвечал Гарри. — Щенок был без сознания, поэтому лапы у него болтались. А кровь из порезов выглядит так ужасно! Да и изо рта у него шла слюна. Но на самом деле это был только шок.

— А плечи? — Отец Питера поднял бровь. — Сын сказал, что они были совсем изувечены.

— Вывих, — кивнул Гарри. — Достаточно было вправить.

— Мы вам так благодарны.

— Все в порядке.

— Сколько мы вам должны?

— О, ничего.

— Вы так добры.

— Мне просто нужно было удостовериться, что Пэдди остался таким же, как прежде, — сказал некроскоп. — Я имею в виду, не изменился ли его характер после травмы. Не показалось вам, что он какой-то не такой?

Из спальни Питера донесся лай, потом визг и смех.

— Они играют, — кивнула мать и улыбнулась. — Им пора спать, но сегодня особый случай. Нет, мистер...

— Киф, — сказал Гарри.

— Нет, мистер Киф, Пэдди ничуть не изменился.

Отец Питера проводил Гарри до калитки, еще раз поблагодарил и попрощался. Когда он вернулся в дом, его жена сказала:

— Какой милый, достойный человек. У него такой душевный взгляд!

— М-м-м? — ее муж задумался.

— Ты не согласен?

— Да нет! Но знаешь, глаза у него... Там, у калитки, в темноте, когда он на меня посмотрел...

— И что?

— Нет, ничего, — он потряс головой. — Игра света, вот и все.
* * *

Гарри вернулся домой в приподнятом настроении, чего с ним давно не случалось. Последний раз он так чувствовал себя в Греции, когда ему удалось вернуть дар мертворечи и способность к интуитивным вычислениям. Может, если это дело удастся, будет лучше не только ему, но и другим тоже.

Он уселся в удобное кресло у себя в кабинете и заговорил, глядя на урну, стоявшую в темном углу. Казалось, к ней он и обращается, но ведь урны не могут разговаривать...

— Тревор, ты ведь был телепатом, да еще каким! Значит ты и сейчас телепат. Я уверен, что, даже когда я не говорю с тобой, ты слышишь меня. Читаешь мои мысли. Так что... тебе ведь известно, чем я был занят этой ночью?

— Я — это я, и не более того, — голос Тревора дрожал от волнения. — Так же, как ты — это ты. Да, я знаю, что ты сделал и что собираешься сделать. Мне трудно в это поверить. Даже если тебе это удастся, и то поверить будет нелегко. Это как волшебный сон, когда боишься проснуться. У меня ведь не было никакой надежды. А теперь есть...

— Но ты же все время знал, чего я хочу?

— Хотеть не значит мочь. Но теперь, когда собака...

Гарри кивнул.

— Но все же это собака, а не человек. Нельзя быть полностью уверенным, пока... пока убедишься.

— Что я теряю?

— Думаю, что ничего.

— Гарри, я готов, в любой момент, когда ты решишь. Приятель, я еще как готов!

— Тревор, ты только что сказал, что ты — это только ты, а я — это только я. Не кроется ли за этим больше, чем сказано? Ты, наверное, много чего прочел в моем мозгу.

Довольно долгая пауза.

— Не буду тебя обманывать, Гарри. Я знаю, что с тобой случилось и чем ты становишься. Не могу выразить, как мне жаль.

— Очень скоро, — сказал некроскоп, — вся крысиная стая начнет преследовать меня.

— Это мне известно. И твои дальнейшие планы — тоже.

Гарри кивнул.

— Моя мать верно сказала. Это странное место. И зловещее. Я был бы рад любой помощи.

— Я могу что-то сделать? Конечно, отсюда мало чем поможешь.

— Как ни странно, можешь, — ободрил его Гарри. — Это можно было бы сделать хоть сейчас. Но я не хочу этим пользоваться.

— Так когда же? — Джордан опять разволновался.

— Завтра.

— О Боже!

— Нет, только не это, — неожиданно возразил некроскоп. — Клянись кем и чем угодно, но с этим именем будь поосторожнее...

Потом они поговорили обо всем понемножку, вспомнили старые времена. Жаль, веселого в их воспоминаниях было мало. Конечно, результатом гордиться можно, но вспомнить — это был сущий ад.

Они помолчали.

— Гарри, ты ведь знаешь, что Пакстон продолжает за тобой следить, верно?

Именно Джордан первым обратил внимание некроскопа на этого мыслешпиона. Гарри был признателен ему за это. С тех пор прошла неделя, и теперь Гарри сам научился улавливать близость телепата.

Когда он в первый раз столкнулся с этой проблемой, ему тут же пришло в голову воспользоваться даром, который он унаследовал от Гарольда Уэллесли, бывшего главы отдела экстрасенсорики, который оказался двойным агентом и покончил с собой, когда его раскрыли. Наследство Гарольда было, если так можно выразиться, негативного свойства — способность делать свой мозг абсолютно непроницаемым для телепатов. И это, казалось бы, делало его идеальным кандидатом на роль главы британской службы экстрасенсорной безопасности. Но, в конечном счете, так только казалось. Желая хоть как-то искупить вину, он передал свой дар Гарри.

Но талант Уэллесли был вроде обоюдоострого меча: если ты запирал двери, то туда не могли проникнуть не только враги, но и друзья. И потом, когда ты задуваешь свечу в темной комнате, все слепнут. Гарри предпочитал свет — предпочитал знать, что Пакстон здесь и что именно он собирается делать.

Вдобавок такое экранирование мозга требовало затрат энергии, которые как-то нужно пополнять. “Батареи” некроскопа вследствие постоянного эмоционального стресса были изрядно истощены.

Так что в данное время только интуиция Гарри помогала ему быть начеку и справляться с попытками Пакстона проникнуть в его сознание — интуиция и набирающий силу ум твари внутри него, ее растущие таланты. Постепенно они разовьются в своего рода телепатию и другие экстрасенсорные способности. Но совсем не вредно иметь в своем распоряжении мощь телепата такого уровня, как Джордан.

Эти рассуждения, естественно, Джордан тоже слышал.

— Не переживай, Гарри. Что поделаешь, раз так вышло. Все, чем я могу быть тебе полезен, в твоем распоряжении. И сейчас, и потом, когда ты... совершишь свою попытку, — як твоим услугам. Я не передумаю. Ты, конечно, попытаешься защитить себя, но я уверен, что ты ничего не сделаешь во вред нам.

— Нам?

— Людям, Гарри. Не думаю, что ты способен предать людей.

— Мне бы твою уверенность. Но ведь это буду не я, вернее, я буду думать по-другому. Так что...

— Тебе просто нужно следовать намеченному плану. Когда ты почувствуешь, что нуждаешься в моих услугах, или когда обстоятельства заставят тебя скрыться, ты воспользуешься ими.

— Хорошенькое дело, меня гонят из собственного мира, — ворчливо заметил Гарри.

— Лучше это, чем выпустить джина из бутылки.

— Ты выразился предельно откровенно, Тревор.

— А зачем еще нужны друзья?

— Ну а ты, ведь ты тоже своего рода джин в бутылке, скажешь нет? — Это вампирская сторона Гарри давала себя знать, разжигая страсть спорить, подавить собеседника любой ценой. Джордан еще не понял этого, он был настроен добродушно.

— А что, так, наверное, и возникли все эти старинные восточные легенды о джинах! Представь, у кого-то есть власть, он знает заклинания, которые могут вызволить могущественного слугу из праха в кувшине... Что изволишь пожелать, господин?

— Чего желаю? — переспросил Гарри, и голос его был так же мрачен, как и выражение лица. — Иногда я не желаю, а жалею, что родился на свет!

Вот теперь Джордан почувствовал: раздвоение Гарри, странные приливы в крови, размывающие пограничную линию его воли; ужас, который бросал вызов его человеческой сущности и власти над собой; натиск, усиливавшийся час от часу, день ото дня.

— Гарри, ты устал. Может, тебе надо немного расслабиться? Отправляйся спать.

— Ночью? — Некроскоп усмехнулся, но как-то сухо, мрачновато. — Нет, это не для меня, Тревор.

— Ты должен бороться.

— Я борюсь, еще как, — глухо ответил Гарри. — Только этим и занимаюсь.

Джордан умолк, а потом заговорил снова, с дрожью в голосе.

— Слушай, давай... давай отложим пока наш разговор.

Гарри почувствовал его волнение, почувствовал страх мертвеца. “Господи! — взмолился он так, чтобы не услышал Джордан. — Уже и мертвецы боятся меня”.

Он резко вскочил, чуть не опрокинув стул, пошатываясь, подошел к окну, и посмотрел сквозь щель в шторах — через реку, в ночь. И в этот самый момент там, на том берегу реки, кто-то под деревьями зажег спичку, чтобы прикурить. Вспыхнул на секунду огонек, потом его прикрыли ладонью, укрывая от ветра, и только время от времени разгоралось желтоватое свечение — когда курильщик делал затяжку.

— Этот гад следит за мной, — сказал Гарри, обращаясь к самому себе.

Да-да, к себе. Джордан был слишком напуган, чтобы отвечать...
Глава 5Восставшие из праха

В полночь Гарри все еще кипел от злости. Он окружил свое сознание экраном Уэллесли и вышел в сад, направляясь к старой калитке, косо висевшей на ржавых петлях. Ночь была его союзником. Гарри стоял, слившись с тенью дерева, совершенно неразличимый в темноте. Он смотрел за реку, где его кошачьи глаза разглядели неподвижную фигуру среди деревьев: блоху, кусавшую его мозг, — Пакстона.

— Пакстон...

Слово сорвалось ядовитым шипением с его губ, оно, словно ядовитые испарения, клубилось в его сознании — или в сознании существа внутри него. Потому что вампир, как и некроскоп, ощущал угрозу и готов был действовать совсем иначе. Если бы ему дали волю.

— Пакстон, — выдохнул он имя в холодный и прозрачный ночной воздух, и дыхание сгустилось дымкой, поплыло вдоль тропинки, обвилось вокруг лодыжек. Темная сущность Вамфири разрасталась и почти овладела им. — Ты слышишь меня, ты, сволочь? — его дыхание поплыло через калитку, вдоль заросшей тропки, сквозь прибрежные заросли куманики, над стеклянной гладью. — Ты не можешь прочесть меня, ты не знаешь, что я здесь...

И тут неожиданно, из ниоткуда пришел голос, скорее ужасное бульканье (это был голос Фаэтора Ференци):

— Не прячься! Он тут, рядом. Вымани его! Он хочет пролезть в твой мозг? Сделай это с ним сам! Он думает, ты испугаешься, а ты будь смелее. И, когда он откроет свою мерзкую пасть, проникни в него: внутри он мягче!

Голос из ночных кошмаров. Но Гарри сам извлек его из глубин памяти: снаружи никто не мог проникнуть сквозь экран Уэллесли. Да и Фаэтора не было здесь, он ушел в те края, куда нет доступа никому, покинул этот мир безвозвратно.

Слова Фаэтора, отца вампиров, которые всплыли в сознании Гарри, относились к его врагу и кровному родственнику, Яношу. “Но почему бы, подумал Гарри, — не применить их к данной ситуации?” А может, это рассуждал не Гарри, а тварь внутри него?

Пакстон шпионит за ним, чтобы доказать, что Гарри вампир. И коль скоро это правда, похоже, тут ничего не поделаешь. Так что же, просто сидеть и ждать, что произойдет, когда эта блоха отправит свой донос? Ему хотелось как-то сравнять счет, чтобы шпиону было над чем поразмыслить.

Не то чтобы Гарри не терпелось расчесать место, которое зудит, нет, это разоблачило бы Гарри, тогда в него вцепится куда больше блох и их укусы могут оказаться смертельными. И потом, это было бы убийством.

Мысль об убийстве ассоциировалась с кровью; а этого нельзя было себе позволять. Он сделал шаг назад, от калитки в ветхой каменной ограде, в глубь сада, создал дверь Мёбиуса... и оказался на сельской дороге, что шла за рекой вдоль берега. Вокруг не было ни души; по небу бежали тучи; река блестела сквозь деревья, росшие на обочине, как свинцовая лента, которую кто-то обронил в темноте.

Машина Пакстона стояла на обочине, под нависшими ветвями. Новая дорогая модель сверкала лаком в темноте; двери заперты, стекла подняты. Она была слегка развернута вниз по склону холма, в сторону поворота с ограждением, где дорога вливалась в главную магистраль, ведущую в Боннириг.

Гарри обошел машину и скрылся среди деревьев. Туман вился следом; нет, вернее, он сам источал и сгущал вокруг себя туманную дымку. Она вскипала под его подошвами, клубилась над его плащом как своего рода испарение, морозным дыханием вырывалась изо рта. Гарри продвигался плавно и бесшумно, ноги безошибочно находили мягкую землю, избегая предательских хрупких сучков. Он ощущал, как его жилец управляет послушными мышцами, набирая силу и завоевывая новые позиции.

Для твари это прекрасный повод испытать свою власть, взять его под контроль, заставить сделать то, после чего возврата уже не будет.

До сих пор Гарри более или менее сдерживал в себе лихорадку. Да, вспышки гнева были яростней, чем раньше, приступы депрессии — глубже, а кратковременные вспышки радости — острее, но он не чувствовал над собой по-настоящему неотвязной власти страстей, ничего такого, с чем он не мог бы справиться. Теперь же дело обстояло совсем иначе. Пакстон стал для него средоточием всех напастей, точкой, в которой сфокусировалось всё, вызывавшее неприязнь — отвратительный нарост, обезобразивший лик мироздания.

Без хирургического вмешательства тут не обойтись.

Туман стлался перед Гарри. Он наплывал от реки, выползал из-под поваленных деревьев, там, где они касались сырой земли, льнул язычками к ногам Пакстона. Телепат сидел на каком-то пеньке у самой воды, не отводя пристального взгляда от темной махины дома на том берегу, со светящимся окном на втором этаже. Гарри специально не погасил свет.

Некроскоп не видел лица Пакстона; тот озадаченно хмурился, вдруг перестав ощущать ауру своей добычи:

Гарри, по его представлению, должен быть все еще в доме, но контакта почему-то не было, и никакая ментальная концентрация не помогала. Не было даже обычного ощущения присутствия Гарри.

Конечно, это еще ни о чем не говорило. Пакстон прекрасно знал о разнообразных талантах Гарри: некроскоп мог быть сейчас где угодно. С другой стороны, это могло говорить о многом; далеко не всякому глухой полночью понадобилось бы внезапно исчезнуть туда, где его никто не достанет, даже телепат. Киф способен на любую затею.

Пакстон вздрогнул, как будто гусь прошел по его могиле. Это, конечно, всего-навсего поговорка, но разве что-то не коснулось сейчас его сознания? Словно нечто перемахнуло через недвижную гладь воды и притаилось за его спиной, в туманных испарениях, поднимавшихся от сырой земли. Туман? Откуда он взялся, черт побери, этот туман?

Телепат встал с пенька, поглядел по сторонам и начал поворачиваться назад. Гарри, стоявший в пяти шагах от него, неслышно отступил в темноту. Пакстон медленно сделал полный оборот — вот снова перед ним река и дом на дальнем берегу; он опять вздрогнул и нерешительно пожал плечами, сунул руку в карман плаща, достал фляжку, обтянутую кожей, и опрокинул себе в рот.

Гарри смотрел, как телепат пьет, и чувствовал, что в нем поднимается что-то темное. Что-то гораздо большее, чем он сам. Он скользнул вперед и встал прямо за спиной ни о чем не подозревающего телепата. Забавно будет, если он сейчас внезапно уберет щит Уэллесли и обрушит поток своих мыслей на затылок Пакстона! Может, тот с перепугу свалится в реку!

Хотя нет, Пакстон скорее всего опять повернется, медленно-медленно, и увидит Гарри, который стоит и глядит прямо на него, в него, в его трясущуюся от страха душу, И вот тут, если он закричит...

Темная, чужая, раздувшаяся от ненависти тварь завладела руками Гарри, и они протянулись к Пакстону. Не только руки: и сердце, и глаза — все сейчас принадлежало твари. Он чувствовал, как вампир раздвигает его губы в усмешке. Это так легко — втащить Пакстона в пространство Мёбиуса и там с ним разобраться. И никаких следов.

Всего лишь сомкнуть руки, и он свернет телепату шею как цыпленку. А-а-а-х!

Тварь завыла в экстазе, предвкушая то, что должно произойти, что должно быть сделано его руками. Гарри содрогнулся от этой волны, затопившей его, звенящего вопля, сотрясавшего эхом все его существо: Вамфири! Вамфи...

Пакстон задрал рукав и глянул на часы.

Вот и все. Этот жест был таким земным, таким естественным, что чары чуждого сознания разрушились. Такое же чувство должен испытывать подросток, когда он, запершись в ванной, вот-вот готов достигнуть блаженства, и тут в дверь стучит его дядюшка.

Он отступил назад, вызвал дверь Мёбиуса и буквально кувырком влетел в нее. И тут шпион (к счастью, слишком поздно) опять повернулся, что-то ощутив.

Но ничего не увидел, кроме клубящегося тумана.

Мокрый от пота, некроскоп сидел на заднем сиденье машины Пакстона. Гарри бил озноб, волнами накатывала дурнота, пока наконец его не вырвало прямо на пол. Глядя на собственную блевотину, он почувствовал нарастающий гнев. На самого себя.

Гарри собирался только проучить экстрасенса, но едва не убил его. Это говорило о многом. Он думал, что контролирует тварь внутри себя, ведь она пока еще... кто? Младенец? Ребенок? А когда она вырастет, на что он может надеяться?

Пакстон все еще сидит там, на берегу, со своими мыслями, сигаретами и виски. Скорее всего, он будет там и завтра, и послезавтра тоже. Пока Гарри не допустит ошибку. Если уже не допустил.

— Хрен тебе в зад! — в сердцах выругался Гарри.

Он усмехнулся. Да уж, проклятый ублюдок, это бы тебя устроило больше, чем смерть.

Гарри перебрался на переднее сиденье и снял машину с тормозов. Он почувствовал, как медленно повернулись колеса и она тихо заскользила вперед. Потом вывернул руль, направляя машину на дорогу, и позволил ей катиться под уклон, набирая потихоньку скорость. Гарри покачал педаль газа, выдвинул заслонку, снова покачал газ. Через четверть мили он снова врубил газ и разогнался до двадцати пяти — тридцати миль в час. Быстро надвигался поворот с покрытой травой обочиной и защитным ограждением в виде каменной стенки. Гарри повернул руль, вызвал дверь Мёбиуса и скользнул в нее.

Через две секунды машина Пакстона съехала на обочину, врезалась в стенку и взорвалась, словно бомба!

Как раз в этот момент телепат повернул голову и уставился на то место, где должна была стоять его машина — тут раздался взрыв, и он увидел на дороге огненный шар, поднимающийся в ночи.

— Что... — вскрикнул он. — Что это?

Гарри в этот момент был уже дома и набирал по телефону номер 999. Ночной диспетчер в Боннириге соединил его с полицейским участком.

— Полиция. Чем можем помочь? — услышал он ленивый голос с сильным акцентом.

— Тут только что загорелась машина на подъездной дороге к старой усадьбе на окраине Боннирига, — сказал Гарри задыхающимся голосом и начал подробно описывать, где случилась авария. — Да, там еще какой-то человек, он пил из фляжки.

— Назовите себя, пожалуйста. — Голос звучал теперь официально, чувствовалось, что дежурный встревожен сообщением.

— Я тороплюсь, надо посмотреть, нет ли пострадавших. — Он положил трубку.

Из окна спальни наверху некроскоп смотрел, как разгорается пламя. Через десять минут подъехала пожарная машина из Боннирига в сопровождении полиции. Послышался вой сирен, синие и оранжевые мигалки роились вокруг горевшего автомобиля. Но вот огонь угас, сирены умолкли. Немного погодя полицейская машина уехала. Она увезла с собой пассажира. Гарри порадовался бы, видя, как задержанный — это был Пакстон — яростно доказывает свою невиновность, дыша парами чистейшего виски на полицейских офицеров, застывших в напряженном молчании. Но он не мог этому радоваться, он уже спал. Пошел ли ему на пользу этот сон, не имело значения. Совет Тревора Джордана — отправляться спать — был не так уж плох.
* * *

Утром солнце, вставшее над рекой, начало поджаривать Гарри, лежавшего в постели. Его лучи перемахнули через реку, ворвались в окно и прожгли дорожку на левой дергающейся руке Гарри: ему снилось, что она сгорает в одной из печей Хэмиша. Проснувшись, он увидел, что комната залита желтым светом солнца, проникшим сквозь щель в плохо задернутых шторах.

На завтрак он выпил только чашку кофе и тут же спустился в прохладу подвала.

Он обещал Тревору Джордану, что это будет сегодня. Урны с прахом Джордана и Пенни уже стояли наготове, тут же были необходимые химикалии из замка Ференци.

— Тревор, — сказал он, отмеривая и смешивая порошки. — Я отправился за Пакстоном прошлой ночью. Не то чтобы всерьез, но почти. Я как следует припугнул его, так что он пока не должен нам докучать. Пока я его не ощущаю, но ведь сейчас утро и солнце, может, поэтому. Не может ли он быть где-нибудь поблизости?

— Газетный киоск в Боннириге только что открылся, и молочник начал развозить молоко, — ответил Джордан. — Большинство нормальных людей занято завтраком. Пакстона нигде не видно. Обычное утро...

— Ну, не такое уж обычное, — возразил Гарри. — Тем более для тебя.

— Я стараюсь особо не надеяться, — проговорил Джордан, голос его слегка дрожал. — Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы молиться, убеждаю себя, что это сон. Мы ведь иногда замыкаем сознание и спим. Ты знал об этом?

Некроскоп кивнул. Он закончил с порошками и взял в руки урну с прахом Джордана.

— Я тоже побывал в бестелесном состоянии. Я помню дьявольскую усталость. Умственное истощение куда тяжелее физического.

Какое-то время, пока он бережно ссыпал пепел Джордана, оба молчали. Потом послышался голос мертвеца:

— Гарри, мне так страшно, что я даже говорить не могу!

— Страшно? — автоматически повторил Гарри. Он разбил молотком урну и разложил осколки внутренней стороной вверх вокруг кучки останков, смешанных с химикалиями, так что налипшие на них остатки праха тоже будут участвовать в реакции, когда он произнесет заклинание.

— Еще как страшно! Если бы у меня были зубы, я стучал бы ими от страха, это точно!

Все было готово.

— Тревор, ты понимаешь, что если у нас не получится... В общем...

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Да, я все знаю.

— Ладно. — Гарри кивнул и облизнул пересохшие губы. — Тогда начнем.

Слова заклинания слетели с его уст легко, словно он говорил на родном языке, но с каким-то странным гулким отзвуком, выдававшим их нелюдскую суть. Он гордился тем, что делал. Да, странное искусство, но он и сам был странным созданием.

— Уааах!

Заключительное восклицание заклинания не было в полном смысле магическим; секундой позже в ответ раздался ужасный, агонизирующий вопль!

Некроскоп невольно отпрянул, пурпурный дым заполнил подвал; в глазах защипало. Клубы дыма сталкивались, образуя грибовидную форму, вращались, бурлили, выплескивались из лежавшей на полу массы. Это и впрямь походило на освобождение джина: огромная масса из такого маленького объема. И вот выделилась обнаженная фигура Тревора Джордана, который шатался и кричал от боли нового рождения. Некроскоп был наготове, если в случае неудачи придется это существо уничтожить.

Сперва Гарри не мог ничего толком разглядеть сквозь едкую пелену, потом различил на мгновение дикий взгляд, корчащиеся губы, часть головы в просвете клубящегося дыма. Или только часть головы и возникла?

Руки Джордана тянулись к Гарри, пальцы дрожали. Ноги не держали его, и он упал на одно колено. Гарри охватил невыразимый ужас, пересохшими губами он готов был произнести заклинание разрушения. Но... дым рассеялся. Перед ним стоял на коленях Тревор Джордан, без всяких изъянов!

Гарри рухнул рядом с ним и обнял его. Оба разревелись как дети.
* * *

А потом настал черед Пенни. Ей тоже казалось, что все это сон, она не могла поверить в то, что сказал ей некроскоп. И вот этот сон стал явью. Пенни с плачем упала на руки Гарри. Он отнес ее из подвала в свою спальню, укрыл одеялом и сказал, что она должна попытаться заснуть. Но из этого ничего не вышло: по дому носился одержимый Тревор, бегал взад и вперед, смеялся, рыдал, хлопал дверьми, останавливался, ощупывал себя, трогал Пенни, Гарри — хохотал. Хохотал как одержимый, как ненормальный — ведь он был живой.

Пенни не отставала от него — она наконец осознала, что с ней произошло. Час — другой в доме царил полный бедлам. Лечь в постель? Но нет! Она надела пижаму Гарри, его рубашку и... принялась танцевать! Она делала пируэты, вальсировала, скакала; Гарри лишь порадовался, что у него нет соседей.

Наконец они утомились, причем некроскоп устал не меньше их.
* * *

Гарри сварил кофе. Большой кофейник. Они умирали от жажды и голода — оккупировали кухню и ели, ели... И снова Джордан вскакивал, стискивал в объятиях Гарри, так что тот боялся за свои ребра, мчался в сад — почувствовать кожей солнечное тепло, — потом обратно. А Пенни вдруг разражалась потоком слез и принималась его целовать. Это было ему приятно, но несколько беспокоило.

Ближе к вечеру Гарри сказал:

— Пенни, я думаю, что ты можешь отправляться домой.

Он научил ее, как отвечать на вопросы, которые ей будут задавать: тело, которое нашла полиция, принадлежало другой девушке, очень похожей на нее; сама же она какое-то время страдала от амнезии или чего-то в этом роде и не помнит, где была до того, как очутилась на родной улице в родном городе в Северном Йоркшире. Вот и все.

Ничего сложного. И никакого намека на существование Гарри Кифа, некроскопа.

Гарри узнал ее размеры, перенесся с помощью двери Мёбиуса в Эдинбург и купил ей одежду. Пенни оделась. Но он забыл купить туфли. Неважно! Она пойдет босиком! Она бы и голая пошла!

Гарри доставил ее почти до самого дома — прервав прыжок для последнего напутствия на торфяниках, покрытых холмами.

Она никак не могла поверить в реальность этого мгновенного переноса из одного места в другое.

— Пенни, все будет хорошо, — успокаивал Гарри. — В конце концов ты сама поверишь в историю, что мы сочинили. Так будет лучше всем, если ты поверишь в нее. А главное, лучше для меня.

— Но... я тебя еще увижу?

Она только теперь осознала, что обрела — и должна потерять. Она впервые задала себе вопрос: стоит ли того сделка?

Гарри покачал головой.

— В твоей жизни будут постоянно появляться и исчезать разные люди. Пенни. Так уж оно повелось.

— И после смерти?

— Ты обещала мне забыть об этом. Мы же договорились, что этого не было!

А затем — последний прыжок, на перекресток улицы, которую она знала всю жизнь.

— Прощай, Пенни.

Она обернулась...

Когда-то, совсем маленькой, она смотрела фильм о приключениях Одинокого Рейнджера. Кто он, этот человек-невидимка, что появился в ее жизни?
* * *

А дома, неподалеку от Боннирига, Гарри ждал Джордан. Тревор немного успокоился, но трепет и изумление, написанные у него на лице, делали его похожим на свеженького красавчика, только что вернувшегося с каникул, во время которых он купался исключительно в лучах солнца и в горных ручьях.

— Гарри, я готов сделать все, что пожелаешь. Только скажи.

— Нет, пока ничего не надо. Только не блокируй, пожалуйста, сознание. Я хочу забраться в него и кое-чему поучиться.

— Как Янош?

Гарри покачал головой.

— Что ты, Тревор! Я не для того вернул тебя, чтобы причинять тебе вред, не для того, чтобы использовать в своих целях, а ради тебя самого. Если тебе неприятна идея впустить меня в свой разум, так и скажи. Это должно быть добровольно.

Джордан поглядел на него.

— Ты не просто спас меня, ты вернул мне жизнь. Все, что пожелаешь, Гарри!

Некроскоп направил в сознание Джордана мысли растущего Вамфира, и тот впустил его. Гарри нашел, что искал. Это было так похоже на мертворечь, что он сразу узнал. Принцип был несложен. И хотя в результате образовывалась ментальная энергия, управление ею было чисто физическим. Феномен был заложен в человеческую психику самой природой, просто люди — большая их часть — не научились этим управлять. Однояйцевые близнецы часто могут читать мысли друг друга. Но обнаружить механизм еще не значит овладеть им, заставить работать.

Гарри покинул сознание Джордана и сказал:

— Теперь ты.

Для Джордана это не составляло труда. Он ведь уже был телепатом. Он заглянул в сознание Гарри и увидел там выключатель, нарисованный для него Гарри. Оставалось только повернуть его. Потом Гарри мог по желанию повернуть его обратно.

— Попробуй, — закончив, предложил Джордан.

Гарри нарисовал в своем сознании Зек Фёнер, могущественную телепатку, и потянулся к ее разуму, используя свой новый талант.

Он плыл — нет, это она плыла — по теплым голубым волнам Средиземного моря вблизи Закинтоса, где она и ее муж, Джаз Симмонс жили и занимались ловлей рыбы с подводным ружьем. Она нырнула на глубину двадцать футов и прицелилась в великолепную розовую барбульку, которая глядела на нее, шевеля плавниками у самого дна.

— Проверка... проверка... проверка, — сказал Гарри со свойственным ему чувством юмора.

От неожиданности Зек выронила загубник дыхательной трубки — соленая вода попала в горло; зацепила спусковой крючок — гарпун пролетел мимо; уронила ружье и, отчаянно колотя руками и ногами, поднялась на поверхность. Кашляя и отплевываясь, она дико озиралась вокруг, пока не сообразила, что слова могли звучать только в ее мозгу. И этот голос нельзя было спутать ни с каким другим.

Наконец, она отдышалась и пришла в себя.

— Г-Гарри?

Сидя у себя дома, в Боннириге, за полторы тысячи миль от нее, он ответил:

— Единственный и неповторимый.

— Гарри, ты... ты... телепат? — Она была в полном замешательстве.

— Я не хотел пугать тебя, Зек. Я просто хотел проверить, хорошо ли у меня получается.

— Да уж куда лучше! Я чуть не утонула!

Утонуть? Такая пловчиха, как Зек? Кто угодно, только не она. Но вдруг мысли Зек отдалились от него. Некроскоп понял, что она ощутила то, другое существо в нем. Она попыталась вытолкнуть его из своих мыслей, но Гарри пробился сквозь ее заслон и замешательство:

— Зек, успокойся. Я знаю о твоих подозрениях. Я тут подумал, что тебе следует знать о моем решении. Я не допущу никакого вреда, потому что скоро удалюсь. Мне только нужно кое-что доделать здесь. Это недолго, а потом я отправлюсь в путь.

— Снова туда? — Она прочла это в его мыслях.

— Сначала да. А потом, возможно, в другие места. Ты-то лучше всех понимаешь, что мне здесь невозможно оставаться.

— Гарри, — торопливо сказала она, — ты ведь знаешь, что я против тебя не пойду.

— Конечно, Зек.

Она замолчала, и у Гарри вдруг родилась идея.

— Зек, ты не можешь ненадолго выбраться на берег? Тут кое-кто хочет с тобой перемолвиться словечком, но тебе лучше иметь под ногами твердую почву: ты не поверишь, когда узнаешь, кто это и что он тебе хочет сказать. Боюсь, как бы ты и впрямь не утонула.

Гарри был прав, она не поверила. Понадобилось какое-то время, чтобы принять эту новость.
* * *

На следующий день, когда Джордан немного свыкся со своим состоянием, и сияние его глаз поубавилось, он спросил:

— Как быть дальше, Гарри? Может, мне просто отправиться домой?

— Боюсь, что я сделал ошибку, — ответил ему некроскоп. — Дарси Кларк знает, что я взял урну с прахом этой девушки. Он может меня вычислить. И поймет, что я обзавелся парой новых талантов. А если еще и ты объявишься, это будет еще одно подтверждение, и какое! Вообще, у меня такое ощущение, что все вот-вот взорвется. Так что видишь, Тревор, ты можешь уйти когда захочешь, но было бы лучше, если бы ты немного потерпел.

— Сколько?

Гарри пожал плечами.

— Пока я кое-что не закончу. Думаю, не больше четырех-пяти дней.

— Хорошо, Гарри, — кивнул Джордан. — Это недолго. Если нужно, я могу подождать хоть четыре-пять недель!

— И чем ты потом займешься? Вернешься в отдел?

— Там было неплохо. Платили прилично. И мы делали кое-что полезное.

— Лучше подождать с этим, пока я не уйду. Ты ведь понимаешь, что они сразу явятся за мной.

— После всего что ты сделал для нас? И для всех?

Гарри опять пожал плечами.

— Когда старый верный пес бросается на твоего ребенка, его приходится пристрелить. И то, что он долго и верно служил, ничего не меняет. Даже если бы ты точно знал, что он только собирается броситься на ребенка, ты тоже убил бы его, верно? А уж потом пожалел бы старину и погрустил о нем. Черт побери, если бы ты узнал, что у твоего пса бешенство, ты бы прикончил его не задумываясь. И ради него самого, и ради остальных!

Джордан не стал уходить от ответа.

— Тебя это в самом деле беспокоит? Давай честно, Гарри: ты же знаешь, не так просто будет тебя достать. Сколько хлопот доставил Янош Ференци, а ведь ему далеко до тебя, особенно теперешнего!

— Поэтому я и должен уйти. Если я этого не сделаю, мне придется защищаться, а значит, мой вампир будет развиваться быстрее. И тогда я уже не вырвусь. Стоило ли бороться с ними со всеми — Драгошани, Тибором, Яношем, Фаэтором, Юлианом Бодеску, — чтобы в конце концов стать таким же?

— Тогда... может быть, мне попытаться? Я могу хоть сейчас.

— Ты о чем?

— Я могу помогать следить за ними. Они приставили к тебе Пакстона, но о моей слежке и знать не будут. Им ведь неизвестно, что я жив, наоборот, они уверены, что я мертв.

Гарри заинтересовался.

— Продолжай.

— Наблюдать нужно за Дарси, но не на службе, а когда он дома. Я знаю, где он живет, знаю, о чем он думает. Он довольно много будет размышлять о тебе: и потому, что ты — это проблема, и потому, что он неплохой парень и беспокоится о тебе. Так что, как только все начнется, я немедленно предупрежу тебя.

— Ты готов на это?

Гарри был уверен в ответе.

— После того, что ты сделал для меня?

Гарри задумчиво кивнул.

— Неплохая идея, — сказал он наконец. — Ладно, отправляйся после полуночи. Я отвезу тебя в Эдинбург, а дальше действуй в одиночку.

Так они и сделали. И некроскоп тоже остался в одиночестве. Но ненадолго.
* * *

На следующее утро Пакстон вернулся. Сначала Гарри обозлился, но потом решил, что пора поменяться ролями: он сам проникнет в разум Пакстона. Эта мысль его порадовала. Но прежде ему надо повидаться с матерью, узнать, нет ли у нее чего-нибудь новенького.

Небо было облачным, Гарри стоял на берегу, подняв воротник плаща, тщетно пытаясь защититься от мелкой всепроникающей мороси.

— Мама? Ну, как твои успехи?

— Гарри? Это ты, сынок? — Ее голос был так слаб и далек, что сначала некроскоп решил, что это просто гул, шепот мертвецов, переговаривающихся в своих могилах.

— Да, это я, мама. Тебя почти не слышно.

— Знаю, сынок, — донесся тихий голос издалека. — Мне тоже осталось недолго. Все увядает, все... Ты что-то хотел, Гарри?

Ее силы были явно на исходе.

— Мама! — Он всегда был терпелив с ней. — Ты ведь помнишь, мне сейчас сложно общаться с мертвыми, ты хотела помочь мне — узнать насчет этих несчастных девушек, которых убили. Ты говорила, что тебе нужно несколько дней. Вот я и пришел. Мне по-прежнему нужно это знать, мама.

— Убитых девушек? — пяло повторила она. Но потом как бы сосредоточилась, мертворечь зазвучала четче. — Да, конечно, убитые бедняжки. Эти невинные. Но знаешь... не все они были невинными, Гарри.

— Я считал иначе. Что ты имеешь в виду, мама?

— Большинство из них не хочет разговаривать со мной. Похоже, их предупредили о тебе. Когда дело доходит до вампиров, мертвые теряют терпимость. Та, которая не отказывается говорить со мной, — похоже, первая из жертв этого убийцы. Но она уж никак не невинна. Она была проституткой, Гарри, у нее грязный рот и грязный ум. Но она разговаривала со мной и сказала, что готова поговорить с тобой. Даже более того.

— То есть?

— Представь, она сказала, что это будет для нее приятным разнообразием — просто поговорить с мужчиной! — Мама поцокала языком. — И такая молоденькая, такая молоденькая.

— Мама, — сказал Гарри, — я поговорю с ней, скоро. Но ты удаляешься, мама, тебя почти не слышно. Я боюсь, что так и не успею тебе сказать, что ты самая лучшая изо всех мам, какие только бывают, и...

— А ты был самым лучшим сыном, — оборвала она. — Но послушай, сынок, не плачь обо мне, я обещаю, что не буду плакать о тебе. Я прожила долгую жизнь, сынок, и, несмотря на жестокую смерть, я не была несчастна в могиле. Это ты подарил мне счастье здесь, Гарри. И многим другим мертвецам. Так что если они теперь не доверяют тебе... что ж, теряют от этого они.

Он послал матери поцелуй.

— Я очень скучал, когда тебя отняли у меня, но ты, конечно, скучала еще больше. Я надеюсь, мама, что и после смерти что-то есть и ты будешь там.

— Гарри, мне надо сказать тебе еще кое-что. — Она говорила все тише, так что он напрягал все силы, чтобы контакт не прервался. — Насчет Августа Фердинанда.

— Августа Фер... насчет Мёбиуса? — Гарри вспомнил свою последнюю беседу с великим математиком. — Ох! — Он прикусил губу. — Я, наверное, обидел его, мама, по неосторожности. Я тогда был не совсем в себе.

— Он так и сказал, сынок. И он не хочет больше с тобой разговаривать.

— Да... — кивнул Гарри, чувствуя себя идиотом. Мёбиус был одним из его ближайших друзей. — Понимаю.

— Нет, Гарри, ты не понимаешь, — возразила мать. — Он не будет с тобой разговаривать, потому что его там не будет. То есть здесь. Ему тоже надо отправиться куда-то дальше, так он думает. Знаешь, он наговорил уйму непонятных вещей... Погоди, сейчас вспомню: пространство и время, пространственно-временной континуум, конические световые вселенные. Да, все эти штуки. И еще он сказал, что твои доказательства оставили без ответа один большой вопрос.

— В самом деле?

— Да. Вопрос о самом простран... биуса. Он сказал, что... хоже, нашел ...вет. Он говорил... был... разум...

Ее речь пропадала... пропадала... Гарри знал, что она уходит навсегда.

— Мама? — Он разволновался. — Разум? Мама, ты говоришь, разум?

Она хотела ответить, но не могла. То, что донеслось в ответ, было слабее самого слабого, угасающего шепота.

— Г-а-а-а-р-ри... Г-а-а-а-р-р-и...

И наступила тишина.
* * *

Пакстон прочел все папки с документами о нскроскопе и знал о нем очень много. Большая часть этих сведений показалась бы невероятной неискушенным людям, но Пакстон, естественно, к их числу не относился. Он размышлял, наблюдая с дальнего берега реки за некроскопом при помощи бинокля: “Этот чокнутый разговаривает со своей матерью, которую похоронили четверть века назад и которую давно съели черви! Боже! А еще телепатов считают чудными!”

Гарри “слышал” его и знал, что Пакстон подслушивает его разговор с матерью — по крайней мере, то, что говорил некроскоп. Его вдруг охватила ярость, холодная ярость. И вновь слова Фаэтора всплыли у него в памяти: “Он хочет войти в твой мозг. Сделай то же самое ты!”

Пакстон увидел, как некроскоп скрылся за кустом, и ждал, когда он появится с другой стороны. Но не дождался. “Решил отлить?” — удивился телепат.

— Вообще-то нет, — промолвил Гарри, возникнув у него за спиной. — Но когда я этим занимаюсь, то не рассчитываю, что за мной подглядывают.

“К-как это?” Мыслешпион повернулся, споткнувшись, и пошатнулся, чуть не свалившись с обрыва. Гарри метнулся вперед и удержал его за отвороты пиджака. Потом поставил на ноги и невесело усмехнулся. Он осмотрел Пакстона сверху донизу: маленький, тощий, какой-то усохший человечек лет под тридцать, с лицом и глазами, как у хорька. Должно быть, матушка-природа пожалела его и в качестве компенсации наградила даром телепатии.

— Пакстон, — вкрадчиво сказал Гарри, обдавая его горячим дыханием, как из кузнечных мехов, — ты мерзкая блоха, что кусает чужие мозги. Уверен, что когда твой отец тебя делал, лучшая часть стекла по ноге твоей маменьки на пол борделя. Ты, мерзкий ублюдок, залез в мои владения, ты путаешься под ногами, мне хочется чесаться. Я имею полное право сделать сейчас с тобой, что захочу. Есть возражения?

Пакстон разевал рот, как рыба, которую вынули из воды, потом, отдышавшись, забормотал:

— Я... я делаю, что мне поручено, вот и все.

Он старался освободиться от хватки Гарри, но тот удерживал его на расстоянии вытянутой руки без особых усилий.

— Делаешь, что поручено... — повторил он. — Кем поручено, подонок?

— Это тебя не каса... — попытался ответить Пакстон.

Гарри встряхнул телепата и уставился на него, и тот вдруг увидел красные отсветы на исхудалых щеках из-под темных линз, закрывавших глаза некроскопа. Жуткий красный свет из его глаз!

— Отдел? — Гарри почти рычал.

— Да... нет! — выпалил Пакстон. Он трясся, как студень, и мечтал убраться подальше. Он готов был сказать что угодно, первое, что придет в голову. Гарри понимал это, видел по бледному лицу и трясущимся губам. Но если губы могут солгать, разум говорит правду. Гарри проник в его сознание, пролистал все и убрался с отвращением, как из выгребной ямы. От Пакстона пахло страхом, но еще сильнее несло дерьмом.

Он подумал, что, к счастью, таких, как Пакстон, немного. Иначе некроскоп объявил бы войну всей человеческой расе, и немедленно!

Пакстон понял, что некроскоп проник в его разум, он ощущал это, как будто кусочки льда застряли в его мозгу. Он снова стал похож на задыхающуюся рыбу.

— Ну что, теперь ты знаешь точно, — сказал Гарри. — Иди и расскажи все министру; скажи, что сбылись его худшие ночные кошмары, Пакстон. Доложи ему и убирайся. Исчезни и не появляйся. Я знаю, до тебя не доходят советы, но лучше послушайся и уноси ноги. Больше я не стану тебя предупреждать.

И пока телепат размышлял над этим, Гарри оттолкнул его так, что он полетел в воду. Только тогда некроскоп заметил на пеньке раскрытый чемоданчик. Несколько помятых почтовых конвертов и один большой, из плотной манильской бумаги, притягивали взгляд Гарри, подобно магниту. На них значилось: “Гарри Кифу, Ривер-сайд-драйв, 3” и т.д., и т.д.

Он еще раз глянул на барахтающегося в реке телепата — тот булькал в холодной воде на безопасном расстоянии от Гарри.

К счастью для Пакстона, он умел плавать, потому что некроскопу было наплевать, утонет шпион или нет.
Глава 6Тревога!

Гарри быстро пролистал папки по делу серийного убийцы, нашел, как зовут молоденькую проститутку, откуда она родом и где похоронена, и тут же отправился на маленькое кладбище на северной окраине Ньюкасла. Все это некроскоп проделал столь стремительно, что, когда он уже устроился под тенью дерева, росшего рядом с простым каменным надгробьем Памелы Троттер, Пакстон, тяжело дыша, еще стоял в мокрой одежде на берегу реки в сотне миль от него.

— Памела, — сказал некроскоп. — Я Гарри Киф. По-моему, ты слышала обо мне от моей матери.

— Не только от нее, — ответила та. — Я ждала твоего прихода Гарри, и меня уже предупредили насчет тебя.

Гарри грустно кивнул.

— Да, моя репутация в последнее время пострадала.

— Моя еще больше, — хихикнула девушка. — Причем как минимум шесть лет назад, — мне тогда было четырнадцать, — когда один добрый дяденька показал мне свою розовую брызгалку и научил, куда ее вставлять. Да нет, я, конечно, сама его соблазнила, я видела, как она выпирает, когда я была поблизости. Не будь его, подвернулся бы кто-нибудь еще, такая уж я уродилась. Мы с ним играли в эти игры, пока нас не застукала его мадам, ревнивая старая карга! Когда она зашла, я вовсю прыгала на нем. Он отпихнул меня, но было уже поздно, все вылилось на ковер. Ей повезло, вряд ли она видела его в таком состоянии, с ней-то он был на это не способен! Да и с ним, пожалуй, до меня ни разу такого не было. Обожаю этим заниматься. Хорошо, когда человеку нравится его работа.

Гарри слушал молча, он был обескуражен и не знал, что ей сказать.

— Разве твоя мама не объяснила тебе, что я была шлюхой, потаскушкой, короче — проституткой?

В ее словах не было никакой горечи или грусти, и это понравилось Гарри.

— В общем, объяснила, — в конце концов сознался он. — Но что из того? Вас таких много там, под землей.

Она засмеялась, и Гарри проникся к ней еще большей симпатией.

— Древнейшая профессия, — согласилась она.

— Но как-то раз ночью, недель восемь назад, ты достукалась, верно? — Гарри чувствовал, что уже можно переходить к делу.

С нее тут же слетело напускное безразличие.

— Нет, совсем не потому. Я его не подцепила. Ему не это было нужно.

— Ну, я только так подумал, — тут же ответил Гарри. — Я ведь не знаю, как все произошло, и совсем не жажду заставить тебя вспоминать этот ужас. Но как же я его найду, если никто ничего не расскажет?

— Хотела бы я увидеть, как он получит свое, Гарри, — призналась она. — Я постараюсь тебе помочь. Надеюсь, что могу вспомнить достаточно.

— Заранее никогда не знаешь.

— С чего мне начать?

— Покажи мне, какая ты была, какой ты себя представляешь.

Некроскоп знал, что мертвые хорошо помнят, как они выглядели в жизни, и хотел понять, было ли что-то общее во внешности Памелы и Пенни. Короче говоря, не предпочитает ли убийца девушек определенного типа.

У нее в сознании он тут же увидел образ высокой темноглазой длинноногой брюнетки в мини-юбке, обтягивающей аппетитный зад, полные груди под шелковой голубой блузкой ничто не сковывало. Но в этой картинке, в том, какой она себя видела, не было ничего характерного, никаких примет ее ума или личности, только чувственность и откровенная сексуальность. И это не совпадало с его первым впечатлением.

— Ну? Какая я была?

— Ты была что надо, — кивнул он. — Но я думаю, что ты себя дешево продавала.

— Да, частенько, — согласилась девушка, но на этот раз не хихикнула.

Помолчав немного, она вздохнула. Сколько подобных вздохов довелось слышать Гарри! Да, то, что было утрачено, этого не вернуть... Но тут она снова развеселилась: — Надо же, первый раз разговариваю с мужчиной и меня не волнует, что у него в штанах: хоть спереди, хоть сзади.

— Ты этим занималась только из-за денег?

— Почему же, из-за удовольствия тоже. Я ведь объяснила тебе, что была нимфоманкой. Ну, что еще ты хочешь знать?

Гарри почувствовал себя неловко. Ответ был явно отрепетирован — видно, этот дурацкий вопрос ей часто задавали клиенты.

— Я сую свой нос куда не надо, извини.

— Все нормально, — ответила она. — Мужчины всегда интересуются, о чем думает профи. — Внезапно ее голос стал жестким. — Все мужчины, только не тот. Он не нуждался в расспросах, потому что сам мог все узнать. Потом, когда убьет.

Теперь некроскоп не сомневался, что она захочет все рассказать.

— Как все было? — спросил он.

И она рассказала.
* * *

Это случилось в пятницу вечером. Я пошла на танцы. Я была вольный стрелок, сама решала, куда пойти и что делать. Мне не нужен был сводник, который отнимает то, что я заработала, и приводит своих дружков — попользоваться задаром.

Я жила за городом, в нескольких милях. После полуночи такси стоит дорого, так что Золушке нужна была карета, чтобы попасть домой.

С этим обычно проблем не возникало: всегда находились ребята, которые не отказывались подвезти девушку домой и потискать ее в машине. Если парень был не слишком нахальным, я могла позволить ему не только потискать. Как говорится, поехали и приехали.

В тот вечер я выбрала не того парня. Нет, это был не он, не убийца, но тоже фрукт. Как только я села в машину, его вежливость как ветром сдуло. Он не знал, кто я, думал, что нарвался на простушку. Ему так приспичило, что он с трудом вел машину. В каждом тупике норовил остановиться. На мне было дорогое платье, и я не хотела, чтобы его порвали. И вообще, он мне не нравился.

Он сказал, что знает одно местечко, неподалеку от шоссе, и свернул на дорогу к Эдинбургу раньше, чем я успела сказать, что мне это не нужно. Он загнал машину под деревья и принялся за работу, за что и получил коленкой промеж ног. Придя в себя, он сел за руль и свалил, а меня оставил там.

Неподалеку была бензоколонка, в четверти мили по шоссе. Я добралась до нее и выпила кофе. Я не так уж была выбита из колеи, просто хотелось пить. Слишком много выпила джина-с-чем-то-там на танцах.

И тут ко мне в кабинку подсел какой-то шофер. Вот так он и появился: водитель-дальнобойщик, который зашел выпить кофе, чтобы не спать за рулем.

Не спрашивай, как он выглядел: во мне было слишком много джина, а свет хозяева из экономии почти выключили, потому что зал был почти пустой, да я и не смотрела на него, понимаешь?

По крайней мере, он выглядел прилично и не приставал. Когда он выпил кофе и встал, я спросила, в какую сторону он едет.

— А куда тебе нужно?

Он говорил вполне дружелюбно.

Я сказала, где живу, он знал, как туда доехать.

— Тебе повезло, — сказал он. — Это по пути. Миль пять отсюда, верно? Там есть съезд, я тебя высажу в паре сотен ярдов от твоих дверей. Ближе не могу, у меня контролируют мили и горючее. Может, тебе лучше вызвать такси?

Но я не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы.

Мы вышли из кафетерия и пошли к стоянке грузовиков. Он был спокоен, не возбужден и не торопился. Я чувствовала себя в безопасности с ним. Я даже не думала ни о чем таком. У него была большая фура с прицепом, мы подошли сбоку. По шоссе как раз проехала машина, и фары осветили его грузовик. Вдоль борта шла голубая полоса с белыми буквами “Экспресс-морозильники”. Я хорошо запомнила, потому что одна буква облезла, получилось “Эспресс”.

Потом он остановился у задней двери, посмотрел на меня и сказал:

— Минутку, мне надо проверить запор на задней двери.

Я стояла сзади него, он откатил вверх дверь-штору во всю ширину грузовика. Оттуда ударила волна морозного воздуха, так что я задрожала от холода.

Внутри висели ряды каких-то темных штуковин, в темноте было не разглядеть. Он сунул руки в кузов, что-то сделал, оглянулся на меня через плечо и сообщил:

— Порядок.

И я вдруг подумала тогда, что не видела его улыбки. Ни разу.

Он показал мне, чтобы я шла в кабину, и начал толкать дверь вниз, а я повернулась спиной к нему. И вдруг он схватил меня сзади. Одной рукой он сжал мне горло, другую поднес ко рту. Мне пришлось вдохнуть. Это, конечно, был хлороформ.

Я пробовала вырваться, я лягалась, но от этого только сильнее вдыхала хлороформ! А потом... потеряла сознание.

Когда пришла в себя, я лежала на льду и скользила куда-то. Чем-то пахло, но я не могла сообразить чем, потому что совсем замерзла, все мои чувства онемели. От хлороформа подташнивало и кружилась голова.

Потом все вспомнила. Я поняла, что лежу в грузовике, у дверей, и скольжу, когда он тормозит или разгоняется. И еще я поняла, что попала в беду, в большую беду. Я не знала, что задумал шофер, но знала, что не сумею ему помешать. И он скорее всего не выпустит меня живой. Я видела грузовик и могла описать его внешность. Он убьет меня, не сейчас, так потом. Шансов никаких. Со мной покончено.

Я прислонилась к одному из углов темной камеры рефрижератора и попыталась как-то согреться: дула на руки, обнимала себя за плечи. Но у меня было мало сил — и от холода, и от воздействия хлороформа. Я была слаба, как котенок.

Потом — не знаю, сколько прошло времени, наверное, минут пятнадцать, — дорога стала ухабистой, водитель все время притормаживал. Я так и не знаю, что это было за место, потому что выглянуть наружу мне уже не довелось. Грузовик остановился, вскоре дверь откатилась. Снаружи было темно. Какая-то фигура, тяжело дыша, вскарабкалась в кузов, дверь снова закрылась. Он включил внутренний свет — маленькую тусклую лампочку под потолком. И двинулся ко мне.

Этот человек был в длинном темном кожаном пальто на меховой подкладке; он подошел и, сняв пальто, кинул его мне.

— Надень, — приказал он.

Я слышала его тяжелое возбужденное дыхание. Но голос был не теплее этого хранилища замороженного мяса, куда он меня затащил. Кругом на крюках висели мерзлые туши, серые, красные, коричневые. И слой льда на полу был пропитан замерзшей кровью.

— Пожалуйста, не делай ничего плохого, — взмолилась я. — Все будет, как ты скажешь.

Мне было холодно, но я расстегнула пальто и подняла юбку, чтобы он увидел мои кружевные трусики.

Он опустил взгляд, как всегда, без улыбки, и я заметила, что лицо у него одутловатое и обрюзгшее, а маленькие глазки — как блестящие кусочки угля на багровой маске лица.

— Как я скажу? — повторил он мои слова.

— Все, что захочешь. Клянусь, тебе понравится. Только не делай мне больно. И можешь мне доверять, я никому ничего не скажу. — Я врала не задумываясь. Я хотела жить.

— Сними, — выдохнул он. — Все это.

Боже, какой бездушный голос, какие мертвые глаза! Просто механизм с паровым приводом внутри, который заставляет двигаться тело и гоняет по жилам лихорадящую кровь. От него исходила сила, и он был мало похож на обычных людей.

— Быстро, — сказал, будто каркнул, а лицо его выдавало напряжение и нетерпеливое волнение.

Мне надо было поскорее сделать, как он хочет, чтобы он не рассердился, но окоченевшие пальцы не слушались. Я не могла сама раздеться. Он опустился на одно колено, пальто распахнулось, я увидела стальной блеск инструментов у него на поясе. Там был крюк, на каких висят мясные туши, он отцепил его и показал мне!

Я ахнула и в ужасе отвернулась, а он рывком сорвал с меня жакет вместе с блузкой. Потом зацепил крюком верх моей юбки и рванул так, что лопнул ремень и разорвалась ткань. Точно так же он разорвал мои трусики. А я... Я была так же беспомощна, как это тряпье, и промерзла, как туши на крюках. И все время думала: “Что, если он этим крюком и меня?” Но я ошиблась. Это был не крюк.

Потом он стал срывать одежду с себя. Не всю, только штаны. Я решила, что сейчас он набросится на меня. Он здоровущий и ненормальный, он может сделать мне больно, изувечить. Надо помочь ему, чтобы уберечь себя. Я раздвинула ноги, погладила кустик замерзших волос. И Бог свидетель, я пыталась улыбаться ему.

— Вот, — слова замерзали на лету, — это все для тебя.

— Да? — пробурчал он. Его пенис раздулся, дергался, как будто жил собственной жизнью. — Все для меня? Для Джонни? Все это? — И вот тут он впервые улыбнулся. И достал еще один инструмент.

Инструмент был похож на нож, но только полый, в виде стальной трубки, диаметром дюйма полтора, срезанной наискось, с острым концом и краями, как бритва.

— О Боже, — ахнула я, не в силах сдерживать свой ужас. Я сжалась и попыталась закрыться руками. Но водитель, мой без минуты убийца, эта... тварь — он только смеялся. Его смех не выражал никаких эмоций — просто смех, и все.

— Да прикройся ты. — Он давился и булькал, слюна сбегала с кривящихся губ. — Прикройся, детка. Потому что Джонни не хочет твоей страшненькой дырки. Джонни сам делает дырки для себя!

Он подступил ближе, его плоть дергалась и рвалась ко мне. А потом... А потом...
* * *

— Все, хватит. — Гарри больше не мог этого слышать. Теперь его голос дрожал и прерывался. — Я знаю, что было потом. Ты сказала достаточно. Этого мне хватит, чтобы достать его.

Памела заплакала, она изливала свою несчастную искалеченную душу, вся ее задиристость испарилась, когда она пережила снова весь этот ужас, заставляя себя все вспомнить.

— Он... он изуродовал мое тело! — всхлипывала она. — Он делал во мне дырки, он входил туда, пока я была жива, и потом, когда я умерла, я тоже чувствовала, как он рычит и терзает мое тело. Так нельзя. Нельзя, чтобы и после смерти кто-то тебя мучил, Гарри.

— Все в порядке, успокойся. — Это все, что он мог сказать. Но он понимал, что это не так, это будет правдой только тогда, когда он сам приведет все в порядок.

Она почувствовала его решимость, и ее гнев присоединился к его ярости.

— Достань его ради меня, Гарри! Достань этого собачьего ублюдка ради меня!

— И ради меня тоже, — ответил он. — Потому что пока я его не достану, он всегда будет, как слизь, поганить мое сознание. Но послушай, Памела...

— Да?

— Убить эту тварь — слишком просто. Нет, этого мало! Но ты, можешь мне помочь, если согласишься. Памела, ты была сильной, ты и сейчас, после смерти, сильная. Вот что я придумал, и уверен, это тебя порадует.

Он объяснил, что имел в виду. Девушка помолчала, потом сказала задумчиво:

— Да, теперь мне понятно, почему мертвые тебя боятся, Гарри. — И добавила: — Это правда, что ты вампир?

— Да. Вернее, нет! — поправился он. — Это не совсем то. По крайней мере, не сейчас. И не здесь. Но когда-нибудь и где-то в другом месте это может меня настичь.

— Да. — Гарри почувствовал, как она кивнула. — По-моему, это должно случиться с тобой — рано или поздно. Потому что ни одному человеку такое не может прийти в голову. Если он полностью человек.

— Но ты поможешь?

— Да, да, — ответила она ему с мрачной энергией. — Кем или чем бы ты ни был, Гарри Киф, вампир, некроскоп, я сделаю все, что бы ты ни попросил. Все что угодно, чего бы это ни стоило. И когда угодно. Только скажи...

Гарри кивнул.

— Так тому и быть, — сказал он.
* * *

В течение ближайших тридцати часов или около того некроскоп был занят; но не он один, отдел экстрасенсорики тоже. На следующий день, теплым майским вечером, министр по особым поручениям задействовал систему экстренного сбора.

В первую очередь он, основываясь на скандальных известиях, полученных от Джеффри Пакстона (в том числе сообщалось, что Дарси Кларк отправил некие папки с документами Гарри Кифу), освободил Кларка от всех его обязанностей, устроив ему что-то вроде домашнего ареста в его собственной квартире в северной части Лондона. Во-вторых, он сообщил, что будет присутствовать на собрании оперативной группы, организованном им в штаб-квартире. Затевается что-то серьезное: будут присутствовать все агенты, с какими удалось связаться.

Пакстон приехал заранее и встретил министра в вестибюле. Они обменивались приветствиями, когда вращающиеся двери повернулись и пропустили Бена Траска. Он явился прямо с задания и выглядел усталым, даже изможденным. Министр отвел его в сторону, и с минуту они о чем-то тихо беседовали. Пакстон знал достаточно, и потому не совал нос. Потом они поднялись на лифте и прошли в зал заседаний.

Вызванные агенты сидели молча и ждали прихода министра. Он поднялся на подиум и обвел глазами лица экстрасенсов, а они тем временем глядели на него. Он знал их всех по фотографиям в досье, но лично встречался только с Дарси Кларком и Беном Траском; и с Пакстоном, конечно.

Если бы здесь был Дарси Кларк, он, возможно, встал бы в знак уважения, а остальные, наверное, последовали бы его примеру. А может, и нет. С этими ребятами главная проблема в том, что они считают себя особенными. Но сегодня министру не надо было притворяться — они и в самом деле были особенными, даже чересчур!

Он глядел на них и размышлял. Вот они, физики и метафизики, опытнейшие агенты и романтики, солдаты и призраки. Две стороны одной медали. Что реальнее? Наука или парапсихология? Мирское или сверхъестественное? Он пытался определить, что же их отличает. Разве телефон и радио — не колдовство? Когда можно поговорить с кем-то на другой стороне Земли или на Луне? И разве существовало когда-нибудь что-нибудь более могущественное и ужасное, чем заклинание, “Е = mc2” ?

Об этом и многом другом думал министр, разглядывая лица экстрасенсов и в мыслях листая их досье.

Вот Бен Траск, человек — детектор лжи: большой, тяжелый, плечи опущены, волосы пепельные, зеленые глаза на угрюмой физиономии. Возможно, выражение его лица объяснялось тем, что ему лучше других известно, как изолгался этот мир: если не все, то чертовски много народу — по сути лжецы. Его дар — распознавать фальшь. Покажите или скажите ему неправду, и он тут же распознает ее. Правду он мог и не определить, но притворство видел сразу. Никакой красивый фасад, даже самый хитроумный, не мог его одурачить. Полиция нередко пользовалась его услугами, чтобы расколоть убийц. Его услуги были незаменимы и когда заключались международные сделки, и когда важно было знать, все ли карты выложил на стол партнер.

Молодой Дэвид Чанг из Лондона, мыслелокатор высочайшей квалификации. Он работал с магическим кристаллом и мог отыскать чье угодно местонахождение. Худой, жилистый, с косым разрезом глаз и желтой кожей, как и все его сородичи, он был верноподданным британцем. У него был фантастической силы дар. Он с одинаковой легкостью прослеживал путь “невидимых” советских подлодок, террористов ИРА, международных наркокурьеров. Особенно их. Родители Чанга погибли от наркотиков. Тогда и обнаружился его талант, и экстрасенс продолжал совершенствоваться.

Анна Мария Инглиш. Уникальное явление! (А остальные?) Девица двадцати трех лет, безвкусно одетая, бледная, с невыразительным лицом — явно не Английская роза. Такая внешность была прямым результатом ее дара — чувствовать планету. “Я единое целое с Землей” — так она это называла. Она чувствовала, как гибнут леса Амазонки, ощущала протяженность озоновых дыр в стратосфере, наступление пустынь на плодородные земли. Выветривание горных массивов и эрозия почвы причиняли ей физическую боль. У нее было шестое чувство — экологическое. Основываясь на ее данных, Гринпис мог бы развернуть грандиозную компанию, только кто бы ей поверил? А верил ей отдел, и ее использовали, как и Дэвида Чанга, для выслеживания. Она узнавала о запрещенных взрывах атомных бомб, загрязнениях окружающей среды, предупреждала о нашествиях колорадского жука, голландской болезни вязов или филоксеры. Она горевала по поводу вымирания китов, дельфинов или слонов. Ей достаточно было глянуть в зеркало, чтобы понять, насколько больна эта планета, и как прогрессирует ее болезнь.

И наконец Джеффри Пакстон, один из телепатов. Неприятный тип, думал министр, но весьма полезный. Для сотворения мира нужны всякие твари. Он был с претензиями, хотел всего сразу. Лучше использовать его и держать под наблюдением, чем позволить заняться крупным шантажом или допустить, чтобы его завербовала какая-то иностранная держава. Да... надо будет потом проследить за его продвижением.

Итак, здесь, под этой крышей, собралось шестнадцать человек, еще одиннадцать разбросаны по разным частям света. Они приглядывали за этим миром. Им щедро платили за их таланты. И это окупалось, до последнего пенни. Гораздо дороже обошлось бы, если бы они ушли из отдела и работали сами на себя.

Их было шестнадцать. Министр разглядывал их, а они изучали его — человека, который держался в тени и предпочел бы там и оставаться, если бы не случилось что-то чрезвычайное. Лет сорока пяти, невысокого роста, он был щеголевато одет; темные волосы зализаны назад. Лицо бесстрастное. Темно-синий костюм с голубым галстуком. Черные лакированные туфли. Лицо чистое, гладкое, лишь несколько морщин прорезали лоб. И ясный взгляд блестящих голубых глаз. Правда, сейчас, после беседы с Беном Траском, этот взгляд выражал некоторую растерянность.

— Леди, джентльмены, — он не любил начинать издалека, — то, что я должен вам сообщить, показалось бы невероятным любому вне этих стен, как, впрочем, и все остальное, что слышали эти стены. Не буду утомлять вас рассказом о том, что вы и так знаете. Собрал я вас в первую очередь для того, чтобы сообщить, что у нас возникла серьезная проблема. Сначала о том, как все это произошло и как нам об этом стало известно. Потом я хотел бы услышать ваше мнение, как с этим справиться. Не секрет, что у любого из вас гораздо больше опыта, чем у меня. Вы единственные в мире специалисты в подобного рода вещах, так что кроме вас эту проблему решать некому.

Он глубоко вздохнул, потом продолжил:

— Некоторое время назад главой отдела был назначен человек, который оказался предателем. Да, я имею в виду Уэллесли. Его разоблачили, так что это позади. Но я не имел права допустить, чтобы такое повторилось вновь. Короче говоря, пришлось найти человека, который бы шпионил за шпионами. Я, конечно, знаю, что у вас есть неписаный закон: друг за другом не шпионить. Так что никто из сотрудников не годился для моих целей. Пришлось убрать отсюда одного из вас и перевести непосредственно в мое подчинение. Причем, надо было сделать это раньше, чем он станет членом команды и проникнется ее духом. И я выбрал Джеффри Пакстона, более или менее новичка, и поручил ему сторожить сторожей.

Он сделал предупреждающий жест, предвидя возмущение, но пока никто не протестовал.

— Я не подозревал никого из вас, в самом деле никого. Но после Уэллесли я не имел права допустить даже малейшую возможность измены. Тем не менее я хочу, чтобы вы знали, что ваша личная жизнь остается вашей личной жизнью, не может быть и речи о каком-то вмешательстве. У Пакстона была строжайшая инструкция: не влезать ни во что постороннее, его должны были касаться только дела отдела. Безопасность отдела. Несколько недель назад мы проводили операцию в Средиземном море. Двое наших агентов, Лейрд и Джордан, столкнулись с определенными сложностями. Это было более чем неприятное дело, хотя и не первое в этом роде. Глава отдела, Дарси Кларк, отправился туда с Гарри Кифом и Сандрой Маркхэм посмотреть на месте, что можно сделать. Потом к ним присоединились Траск и Чанг, им помогали и другие отделы. Что касается их квалификации, у Кларка и Траска был опыт в подобных вещах, а Киф... ну, Киф — это Киф. Лучше бы он утратил свои таланты, отдел бы от этого только выиграл. Но он отправился туда как наблюдатель и советник, ведь никто лучше него не знаком с вампиризмом... — он многозначительно умолк. — Мы все еще не знаем в точности, что именно произошло на Родосе и в Румынии, но ясно одно: мы потеряли Тревора Джордана, Кена Лейрда и Сандру Маркхэм. Они погибли! Они, по-видимому, столкнулись с серьезной проблемой. Дарси Кларк, впрочем, утверждает, что все позади, проблемы больше не существует. Конечно, Гарри Киф мог бы рассказать все, но он не очень-то делится информацией.

Аудитория слушала затаив дыхание, слышно было чье-то сопение; в задних рядах кто-то привстал было и снова сел; над собранием царил полумрак, поскольку люстра горела лишь над подиумом, и министр прищурился, пытаясь разглядеть человека в глубине зала. Да, он узнал его, высокого, тощего предсказателя.

— Да, мистер Гудли?

— Господин министр!

У него был тонкий звенящий голос, и это почему-то сочеталось с его обликом.

— Я думаю, вы не обидитесь и не будете искать в моих словах то, чего там нет. Я хочу сказать то, что мы услышали, было сказано откровенно и честно, без уверток. Ваши слова, несомненно, идут от сердца, вы говорите то, что думаете, руководствуясь лучшими намерениями. Наверное, все здесь понимают это, и понимают, что только храбрый человек мог решиться прийти сюда и все это высказать, тем более, что здесь хватает людей, которые могут сами забраться к вам в мозги и в момент обчистить их.

Министр кивнул:

— Не знаю, как насчет храбрости, но в остальном все верно. В самом деле, как вы сказали, нет смысла подозревать меня в недомолвках и увертках. Вы и сами, ребята, видите, что у меня нет ни к кому претензий. Итак, к чему вы клоните, мистер Гудли?

— Я к тому, что претензии есть у меня, сэр, — спокойно ответил Гудли. — И у всех нас тоже. Я думаю, следует обсудить вопрос об обидах и претензиях. Конечно, не к вам лично, — я предвижу, что вы еще долго останетесь на своем посту, так что какой смысл? Речь не о том, что вы сказали или подумали, а о том, что вы предприняли и собираетесь предпринять. Или о том, что собираетесь предложить нам. Если, конечно, у вас не найдется чертовски убедительных объяснений.

— Нельзя ли пояснее? — Замешательство министра росло. — И покороче, потому что мне еще нужно много чего сказать.

— Объяснить нетрудно. — Это еще кто-то вскочил на ноги — нет, вскочила: Миллисент Клири, очаровательная юная телепатка, чей талант еще только развивался. Она мельком глянула на министра и яростно уставилась в затылок Пакстону, сидевшему в первом ряду. — Кое-что, во всяком случае. Да, можно понять, что это было необходимо — проверять нас иногда. Но... этот? — Она в ярости дернула подбородком в сторону Пакстона, и указала на него рукой.

— Мисс, э-э... — Министр от смущения забыл, как ее зовут, хотя всегда гордился тем, что не забывает имен. Посмотрел на нее, потом на Пакстона.

— Клири, — ответила она. — Миллисент... — и в волнении продолжила: — Пакстон наплевал на ваши инструкции, на ваши указания. Безопасность отдела! Дела отдела! Да, вы дали ему удобную отговорку, хотя он едва ли в ней нуждается. Чужие дела — вот что его волновало. Вот куда он совал свой нос!

Министр нахмурился и сурово глянул на Пакстона.

— Нельзя ли поконкретнее, мисс Клири?

Но она не захотела уточнять. Могла, но не захотела. Не рассказывать же всем присутствующим, что, когда Пакстон только-только поступил работать в отдел, она поймала как-то ночью в своем мозгу этого серого дрянного мышонка, который забавлялся сам с собой под мурлыканье ее вибратора.

— Он подглядывал за нами всеми, — пришел ей на выручку чей-то громыхающий звучный голос. — Он высматривал пикантные сцены, ведь у каждого они бывают, не будем отрицать, и делал это задолго до того, как вы дали ему свои указания. Думаю, что он и вас, как бы сказать, поизучал всласть.

И снова зазвучал напряженный голос Гудли:

— Господин министр, если бы вы не вывели Пакстона из команды, это сделали бы мы. Ему можно доверять не больше, чем порванному презервативу. Если бы СПИД был психическим заболеванием, у всех нас мозги были бы полны дерьма! У всех без исключения! — Он помолчал, как бы осмысливая сказанное, потом продолжил: — Выглядит все это так, как будто вы отняли у нас единственного человека, которому мы доверяем, и приставили пса, который кусает тех, кто его кормит. И выбрали к тому же чертовски неудачный момент. — Он второй раз чертыхнулся — на Гудли это было совсем не похоже, он никогда не употреблял брани.

Пакстон до сих пор спокойно чистил ногти, очевидно, не слишком переживая, но теперь его уши слегка порозовели. Он встал, повернулся и поглядел в их осуждающие глаза.

— Мой дар... неуправляем! — выпалил он. — Он рвется из меня, не то что у вас, ленивых ублюдков. Я изучаю свои возможности, экспериментирую. Это вам не дурацкое карликовое дерево, которое принимает любую форму!

Все не сговариваясь покачали головами: вот уж их-то не стоило пытаться надуть! Его объяснения не убедили их. Наконец Бен Траск поднялся, чтобы придать материальную форму тому, что думали они все.

— Ты лжешь, Пакстон, — просто промолвил он. Поскольку это сказал Бен Траск, можно было ничего не добавлять и не объяснять.

Министр чувствовал себя так, будто потревожил осиное гнездо. Эмоции, обуревавшие его (и остальных), уводили от главного, он не мог этого допустить. Он скрестил руки на груди и внушительно проговорил:

— Ради Бога, отложите в сторону вражду и страсти! Хотя бы до тех пор, пока я не закончу. Кем бы ни был любой из вас, в одном сомневаться не приходится: все вы люди!

Конец фразы обрушился на них как гиря. Пользуясь тем, что привлек их внимание, министр обратился к Бену Траску.

— Мистер Траск — только спокойно, ради Бога, — вам не трудно повторить то, что вы сообщили мне внизу?

Траск взглянул на него раздраженно, однако все же кивнул:

— Но мне придется сначала закончить то, о чем вы начали говорить. Присутствующие в основном почти все знают, а об остальном, возможно, догадались, так что я перейду к сути. И будет проще, если все услышат это от меня.

— Давайте, — ответил министр, с облегчением вздохнув.

И Траск начал:

— В средиземноморской операции нам помогала Зек Фёнер. Если вы заглянете в документы по некроскопу, то узнаете подробнее, кто она такая и что случилось в Печорске и на Темной стороне. Она сильнейший телепат, одна из лучших во всем мире, но, как и Гарри Киф, не служит плащу и кинжалу.

В общем, там было несладко, на Средиземном море. Мы уничтожали вампиров, и они чуть не уничтожили нас. Но основной удар принял на себя Гарри, он схватился с самим Яношем Ференци. Вам не нужно рассказывать, что это за семейство — Ференци. Когда Гарри был в последний раз в Румынии, уже в конце этой операции, Зек попробовала войти с ним в контакт — узнать, что у него происходит. На большом расстоянии контакт ненадежен, и она уловила не очень много. По крайней мере, нам она так сказала. Но было видно, что она сильно испугана.

Мне известно, что Дарси Кларк очень переживал по этому поводу, но вы же знаете, что для Дарси нет никого в мире лучше некроскопа, разве что глоток воды в пустыне. Кое-кто из вас считает так же, и я, черт возьми! Во всяком случае, считал до недавнего времени.

Ну так вот, мы покончили с этим делом и вернулись, и, насколько мне известно, Гарри тоже успешно справился со своей задачей. То, что он там сделал, — это грандиозно. Правда, по поводу Карпат он особенно не распространялся. Я не слишком выпытывал, и Дарси Кларк тоже. В конце концов, Гарри потерял там Сандру Маркхэм. Поэтому Дарси считал, что лучше подождать, в свое время Гарри сам все расскажет.

Вот за это Дарси, насколько я понимаю, и был разжалован, или понижен в звании, короче, пролетел. Но в чем его вина, хотелось бы знать? Он не справился с работой, потому что не хотел, не имея достаточных оснований, осуждать старого друга? Или в том, что он попридержал данные, пока сам не разобрался? В том, что он, дьявол побери, верил в друга?

И министр, и Пакстон пытались возразить, но Траск не дал им открыть рот.

— Может быть, вы забыли, в чем состоит талант Дарси Кларка? Во всяком случае не в том, чтобы влезать в чужие мозги, подслушивать или шпионить на расстоянии. Талант Дарси просто приглядывает за ним самим. Дарси поддерживал связь с некроскопом и пока решил не бить тревогу. Значит, талант не предупреждал его о том, что имеется непосредственная опасность. В противном случае — готов спорить на что угодно — он бы завопил. Меньше всего он хотел бы, чтобы здесь объявился новый Юлиан Бодеску.

— Но он... — начал Пакстон.

— Закрой пасть, — ответил ему Траск. — Эти люди слушают того, кто говорит правду! Только правду... Я продолжу, с вашего позволения. — В общем, так обстояло дело вчера, а сегодня — это сегодня. И теперь, похоже, все стало по-другому. — Он умолк и посмотрел на министра. — Может быть, остальное расскажете вы, сэр?

Министр мрачно посмотрел на него и поднял бровь.

— Вы собирались сделать это сами, мистер Траск.

Траск заскрипел зубами, но кивнул.

— Я только что вернулся с задания, — сказал он. — По делу того серийного убийцы, которым мы занимаемся, — эти жестокие, ужасные убийства молодых женщин. Дело в том, что Дарси попросил Гарри помочь. Кроме некроскопа никто не может поговорить с жертвой после того, как ее убили. Дарси рассказал мне, что Гарри очень болезненно воспринял смерть последней жертвы, молодой девушки, Пенни Сандерсон.

Так вот, позавчера Пенни вернулась — словно фальшивый пенни. — Каламбур прозвучал в устах Траска довольно мрачно. — Вы понимаете, эта девушка была убита, ушла навсегда, и вдруг она возвращается, как солнце после дождика, является прямо к себе домой, и даже ее родители не верят тому, что она им лепечет — мол, убили не ее. Они ведь видели тело; они знали, что это их дочь; для них это какая-то фантастика.

Полиция тоже не в восторге от этого. Да, Пенни рассказала им какую-то историю, фальшивую, как отсыревшая скрипка. Если это настоящая Пенни Сандерсон, кого тогда кремировали? Министр послал меня поприсутствовать на стандартном полицейском дознании. Я, естественно, был их детектором лжи.

Да, это в самом деле была Пенни Сандерсон — тут она не лгала. А вот насчет потери памяти и всего такого — чистое вранье. И я, зная о причастности Кифа к этому делу, решил спросить ее, слышала ли она о нем или, может, встречала его. Она ответила, что никогда не слышала этого имени, но выглядела озадаченной. Отъявленная ложь. Тогда я пожал плечами:

“Что ж, — говорю, — тебе повезло. Могли убить как раз тебя, а не твоего двойника”. Она посмотрела мне в глаза и сказала: “Мне очень жаль ее, эту девушку. Но она не имеет со мной ничего общего. Я не умирала”. И снова ее губы лгали. Я своему таланту доверяю, он меня еще не подводил. Ей не было жаль жертву, потому что никакой другой девушки не было. А ее фраза о том, что она не умирала? Странно звучит, не правда ли? Так что я мог сделать только один вывод: Пенни Сандерсон в самом деле умерла, а теперь она здесь. Воскресла из мертвых!

Он умолк, и все перевели дыхание. Все до одного Траск закончил:

— Конечно, я не стал говорить полиции, что она, черт возьми, вернулась из мертвых, воскресла или как там еще... Я им просто сказал, что с ней все в порядке. Ну, а в каком смысле — это другой вопрос.

Министр счел момент самым подходящим, чтобы сообщить им конец этой дьявольской истории.

— Кларк переслал Кифу папки с делами всех убитых девушек. Он действительно предоставил некроскопу возможность поговорить с Пенни Сандерсон в Эдинбурге.

Бен Траск, вопреки всему, о чем сам рассказал, все еще сомневался.

— Ну и что? Ведь идея заключалась в том, чтобы узнать, кто ее убил?

Министр кивнул.

— Да, идея в этом и состояла. Но теперь ясно, что идея была неудачная.

Пакстон не выдержал.

— Он телепат, — произнес он визгливым голосом.

— Гарри? — Траск уставился на него. Пакстон кивнул.

— Он влез в мой мозг, как хорек в крысиную нору! Он предупредил меня и сказал, что больше предупреждать не будет. Да, и его глаза были ненормальные, они светились из-под темных очков, которые он носит. Солнечного света он не любит.

— Ты не перетрудился, а? — проворчал Траск. Но в этот раз он не мог обвинить Пакстона во лжи.

— Да поймите же, — залепетал тот. — Мне дали поручение. Министр ведь сказал вам, что после случая с Уэллесли нельзя рисковать. И, когда Кларк вернулся из Греции, я покопался у него в мозгу. И узнал о его подозрениях насчет того, что Киф стал вампиром. И потом, Киф сам велел передать министру, что его худший кошмар оказался действительностью. Вот вам и вывод: Киф — вампир.

— Последнее пока не доказано, — поспешно добавил министр. — Но все сводится к этому, факт, что у Кифа было немало контактов с этими тварями. Близких контактов. Возможно, на этот раз их было слишком много.

И опять влез Пакстон:

— Слушайте, я знаю, я здесь сравнительно недавно, и вы не слишком любите меня, а в прошлом Гарри не раз заслужил вашу благодарность. Но это не может так вас ослепить, что вы не замечаете фактов! Ладно, вы мне не хотите верить и себе тоже, но подумайте, какой это ужас, если это правда!

Он умеет разговаривать с мертвыми, которые, похоже, знают чертовски много. Он может с помощью пространства Мёбиуса переправиться куда угодно, мгновенно, как мы переходим в другую комнату. К тому же он телепат. А теперь он не только разговаривает с мертвыми, но еще и научился призывать их в наш мир!

— Он мог делать это и раньше, — сказал Бен Траск, содрогнувшись.

— Он призывает их, и они выглядят как живые. — Пакстон не знал жалости. — Вызывает из пепла! Что это — жизнь?

И тут Дэвид Чанг вскочил, пошатнулся, как будто его ударили, и выкрикнул что-то по-китайски. Большая часть экстрасенсов тоже вскочила на ноги; Чанг ухватился за стул и снова сел.

— Мистер Чанг? — нахмурясь, окликнул министр. Кровь отлила у Чанга от лица, и оно выглядело болезненно желтым. Он вытер блестевший лоб, облизал губы, потом снова пробормотал что-то себе под нос. Он поглядел вверх, глаза его округлились.

— Вам всем известно, что я умею делать, — сказал он, чуть шепелявя. — Я локатор-симпатик. Я беру образец, какую-то вещицу, и нахожу хозяина. Поэтому отдел позаботился, чтобы у меня было что-то, какие-то предметы, принадлежащие каждому из вас. Так нужно для вашей безопасности: если кто-то из вас исчезнет, я его могу найти. Ну, и у меня есть кое-какие веши, принадлежащие Гарри Кифу, из тех мелочей, что он тут когда-либо терял...

Я тоже был на Средиземном море, в составе команды. Мне было известно, что Зек Фёнер кое-чем обеспокоена, и потому я приглядывал за Гарри. Я считал, что это нужно ради него. Так что я время от времени определял его местонахождение и с помощью магического кристалла видел картинку, вот и все. Видел Гарри, такого, каким я его знал. Но недавно я посмотрел опять — он был у себя дома, под Эдинбургом, — и кое-что изменилось. Там было не так уж много Гарри, совсем немного. Какая-то дымка, туман. Завтра я собирался подать об этом рапорт.

— В свое время, — вмешался Траск, — мы называли это дымкой сознания. Это бывает, когда сканируешь разум вампира.

— Да, я знаю, — кивнул Чанг. Он, похоже, почти успокоился. — Это меня и потрясло. Но не только это. Пакстон говорит, что Гарри может возвращать людей из праха. Вот тут и есть самое непонятное.

— Что именно? — опять нахмурился министр.

Чанг посмотрел на него.

— У меня есть кое-какие вещицы Тревора Джордана. И в то утро я случайно коснулся одной из них. Понимаете, ощущение было такое, словно Тревор здесь, рядом, в соседней комнате или под окном. Я тогда удивился, а потом забыл об этом эпизоде. Но сейчас мне пришло в голову, что он очень даже мог быть здесь.

Министр все еще не понимал, но Бен Траск пришел в ужас. Побледнев, он прошептал:

— Боже! Джордана кремировали, его тело сожгли, опасаясь, что он стал вампиром. Но ведь не кто иной, как Гарри Киф настоял на кремации!
Часть 2 Четыре года наза
Глава 1 Ледники

Величайших Вамфири больше не было. Ни лорда Белафа, ни Леска Проглота, ни Менора Страшнозубого, ни Тора Рваного. И они, и прочие менее значительные светочи Вамфири вместе со своими командирами и солдатами-монстрами, были разбиты Обитателем и его отцом в ходе битвы за сад Обитателя. Они проиграли битву, и тысячеметровой высоты родовые замки-утесы Вамфири (всех, кроме леди Карен) превратились в жалкие кучки камней и костей, уничтоженные метановыми залпами газодышащих бестий. Лорды Вамфири на Темной стороне тяжко переживали позор поражения.

Шайтис, некогда главнокомандующий армии Вамфири, повернул голову своего летуна, крылатой твари-мутанта, и поднял его выше, следуя за суровым северным ветром в сторону Ледников. Он был не первым Вамфиром, дерзнувшим направить туда свой путь. Другие до него в течение столетий бежали туда или отправлялись в изгнание, а когда окончилась битва за сад, часть уцелевших офицеров его армии тоже бежала в те края. Лучше уж Ледники, что бы там ни ждало, чем ужасное оружие Обитателя и его отца. Да, отца и сына, просто людей. Но они владеют массой талантов, эти двое, что явились прямо из Адских Краев через сферические Врата; они черпают чудовищную энергию прямо из Солнца и взрывают Вамфири, превращая их изменчивую субстанцию в вонючее облачко газа!

Гарри Киф. И Обитатель, его сын. Они уничтожили войска Шайтиса, разрушили его планы, из-за них он стал почти ничтожеством. Почти. Но кое-что осталось. Природа не создала ничего более живучего, чем вампир. Если у Шайтиса останется хотя бы ничтожный шанс, он не упустит его и восстановит свое могущество. А когда его день настанет, те, кто пришел из этих Адских Краев, расплатятся за все. И все, кто был на их стороне в битве за сад, тоже.

А леди Карен? Она была с ними, сука, предавшая Вамфири! Шайтис резко рванул кожаные поводья, золотые удила врезались до крови в губы летуна. Это создание (когда-то оно было человеком, Странником, но Шайтис использовал свое искусство биомутации и получил то, что требовалось) жалобно заблеяло, сморщив украшенные перьями ноздри, и захлопало быстрее кожистыми крыльями-перепонками, поднимая хозяина ввысь в морозном воздухе, будто намереваясь добраться до холодных алмазных звезд.

Внезапно горы позади Шайтиса раскололись вспышкой ослепительного золотого сияния; сноп солнечных лучей вонзился в него, словно меч, протянувшийся из-за гор, со Светлой стороны, скользнул по его плащу из черного меха летучих мышей. Шайтис сжался; он понял, что поднялся слишком высоко. Восход! Солнечный диск, сияя расплавленным золотом, медленно выдвигался из-за края гор. Шайтис чувствовал, как припекает спину. Он отдал мысленный приказ своему странному верховому животному, в котором было немало от человеческого существа:

— Спускайся!

Летуну оказалось достаточно самого легкого ментального внушения, он и сам почувствовал грозное дыхание светила. Кончики огромных кожистых крыльев послушно изогнулись, голова пошла вниз, и он начал опускаться в пологом скольжении; Шайтис облегченно вздохнул и вернулся к своей черной думе.

Леди Карен...

“Матка”, как ее многие называли: вампир, сидящий в ней, однажды отложит сотню яиц, и они изойдут из ее тела! И тогда возродятся гнезда на Темной стороне, рано или поздно все они будут заселены ее сучьей породой, а эта сука станет королевой всех Вамфири! Вне всякого сомнения, она заключит мир с Обитателем, если не вступит в кровный союз с ним. Как именно это произойдет, Шайтису не приходилось гадать. Разве не видел он собственными глазами Гарри Кифа с ней вместе в ее родовом замке, на ее утесе, который один возвышался, нетронутый, среди руин, оставшихся от всех остальных замков?

Карен...

Среди вампирских лордов не найдется ни одного, кто не исходил бы похотью от ее тела и ее крови. Если бы все сложилось по-другому, исход битвы за сад был иным, Шайтис первым бы добрался до нее. Эту мысль стоило посмаковать!

Карен.

Шайтис представил ее, какой она была, когда в ее родовом замке собрались все лорды Вамфири. Ее волосы цвета меди казались золотой мишурой, окутавшей голову, падающей на плечи, перекликаясь цветом с браслетами на ее запястьях. К тонкой золотой цепочке, обвивавшей шею, золотыми колечками было прикреплено обтягивающее тело платье, оставлявшее открытой левую грудь; правая ягодица тоже была почти не прикрыта. Если учесть, что на ней не было нижнего белья, эффект был сногсшибательный. Будь при лордах их боевые рукавицы и не отвлекай их внимание слишком важная проблема, которая и собрала их здесь, славное побоище ради дамы устроили бы наиболее похотливые из них; впрочем, есть ли среди Вамфири кто-то не похотливый?

С ее алебастрового точеного плеча свисал дымчатый черный плащ, затейливо сотканный из шерсти десмондуса. Вплетенные в него золотые нити загадочно мерцали. На ногах у нее были сандалии из светлой кожи, тоже прошитые золотыми нитями. Маленькие уши украшали золотые диски с ее эмблемой — изображением рычащего волка.

Она была ослепительна! Шайтис буквально ощущал, как горячая кровь ударила в голову собратьев-лордов. Они хотели ее, все до одного. Даже самый хитрый из них, самый лицемерный (то есть он, Шайтис), и то потерял голову, ни о чем другом думать не мог.

Чего и добивалась ведьма. Да, глупой ее не назовешь, эту Карен. Она предстала перед его мысленным взором.

Ее движения были плавными и гибкими — так колышутся в танце женщины Странников; ее естественность легко было принять за невинность. Лицо в форме сердечка и свисавший на лоб огненный локон тоже дышали невинностью, вот только красные глаза портили впечатление. Полный рот, безупречно изогнутый; алые, как кровь, губы на бледном лице — само совершенство, если бы не нос. Нос был немного длинноват и кривоват, кончик похож на приплюснутую трубочку; темнеющие ноздри чуть вывернуты. И еще уши, впрочем, они наполовину были скрыты волосами, виднелись лишь завитки, похожие на лепестки причудливых орхидей, растущих на Светлой стороне... Хороша, спору нет. Но — Вамфир!

Шайтис даже вздрогнул — сам Шайтис! Не от холода, конечно, нет, от похоти, и еще от отвращения. Такое ощущение, как будто по нему прошел разряд электричества — так страстно он захотел. В первую очередь уничтожить Обитателя — это желание его давно обуревало. Ну, а потом...

— Придет день, Карен, — сказал он сам себе вслух, и голос его рокотал на низкой ноте, — придет день, и, если есть в мире справедливость, ты достанешься мне. Я наполню тебя до краев, и я же выпью тебя до последней капли! Золотой соломинкой я проткну твое сердце, и взамен молочной струи, отданной тебе, я возьму алую. И если мое истощение будет временным, то твое — навеки. Так и будет!

Это была клятва Вамфира.

Зябко ежась на колючем ветру, он продолжал свой путь к северу.
* * *

Медленно восходившее над Светлой стороной солнце не могло угнаться за Шайтисом, вампиром; хоть и медленным был его полет из владений Вамфири, но он уносился все дальше на север и все время опережал световую границу. И скоро на своем летуне он достиг той черты, за которой никогда не бывает солнечных лучей, и понял, что оказался в Ледниках.

Шайтиса никогда особенно не интересовали предания и легенды. О Ледниках он слышал только разные байки и сплетни, и то, что было известно всем; например, что там никогда не светит солнце. Говорили еще, что за полярными шапками простираются обширные пространства, покрытые горами и никому не принадлежащие. Однако, насколько он знал, никто не проверял на собственном опыте достоверность преданий (во всяком случае, по доброй воле), потому что с незапамятных времен Вамфири обитали только здесь, воздвигали свои замки-утесы на Темной стороне. Впрочем, так было вчера. Теперь же, похоже, пришла пора убедиться, насколько правдивы эти легенды.

Относительно созданий, населявших Ледники, ходили слухи, что в прибрежных водах тамошнего океана водятся огромные, пускающие фонтаны теплокровные рыбы, размером с самого большого боевого монстра в войсках Вамфири; ртами-лопатами они вычерпывали море, заглатывая добычу помельче. Они приплывали откуда-то с востока, по реке, которая несла свои теплые воды прямо в океан! Шайтис с трудом верил в это вранье.

Еще там водились летучие мыши, они обитали в ледяных пещерах и питались мелкой рыбешкой. Эти малютки-альбиносы легко вступали в телепатический контакт с Вамфири, как будто в давние времена были их соседями или родичами в других, менее суровых краях. Эту легенду тоже предстоит проверить.

Еще Шайтис слыхал, что кроме китов и снежных кожанов там водятся медведи, вроде бурых небольших медведей на Светлой стороне, только огромные и с белым мехом, так что они совершенно сливались со снежными равнинами и утесами и легко подкрадывались и нападали на неосторожных путников. Но опять-таки, Шайтис не собирается верить всему, пока сам не увидит. Все эти россказни не пугали его. Где жизнь, там и кровь. И как гласит старая пословица Вамфири, кровь — есть жизнь...
* * *

Шайтис продолжал лететь строго на север вот уже двое с половиной суток, если считать по земному времени. Однажды, когда его летун после долгого плавного спуска начал очередной подъем, он увидел двух медведей, гревшихся в свете звезд на плавучей льдине у края затянутого льдом моря. Летун устал, его мускулы и метаморфическая субстанция истощились и нуждались в отдыхе. Они летели с Темной стороны, из сурового и холодного края, но здесь, в Ледниках, было еще холоднее. Что ж, надо отдохнуть. Это место ничуть не хуже любого другого. Шайтис тоже устал. И был голоден.

Он опустил летуна там, где ледяная скала возвышалась над морем, и велел ему оставаться на месте, а сам зашагал вдоль замерзшего берега. Это место из-за ледяной возвышенности было удобно для взлета, когда придет пора отправляться дальше. В четверти мили отсюда медведи почуяли его приближение. Два зверя поднялись на задние лапы на качающейся льдине и стали принюхиваться, раздраженно ворча. Это были медведицы, они яростно рычали, а детеныши бегали у их ног.

Шайтис мрачно усмехнулся и продолжал приближаться. В их рычании был вызов, и натура Вамфира тут же дала себя знать. Лицо его удлинилось, тонкие острые зубы вонзились в губу и проткнули ее насквозь, как костяные кинжалы. Он почувствовал во рту солоноватый вкус собственной крови, и это также ускорило его превращение в монстра.

Лорд Вамфири был ростом почти семи футов, без одного-двух дюймов, а медведицы, которые, стоя на задних лапах, рычали и бесновались, рискуя перевернуть льдину, — как минимум на двенадцать дюймов выше! Их мощные лапы с острыми когтями, способными с одного удара пронзить рыбу в воде, были раза в три толще, чем у вампира.

“О, — подумал он, — это же прирожденные яростные бойцы, великолепная сильная плоть. Из них вышли бы отличные воины!”

До медведиц оставалось не больше сотни ярдов, и кормящие матери решили, что это слишком близко. Они нырнули в воду и поплыли к берегу, сквозь ледяные беснующиеся валы. Надо прогнать чужака, а еще лучше — убить его. Добрая кормежка для малышей.

Они вышли из воды в пятидесяти ярдах от Шайтиса и отряхнулись как громадные белые собаки; брызги летели во все четыре стороны. Вамфир снял с бедра боевую рукавицу и натянул ее на правую руку.

— Ну, идите, не стесняйтесь, милые дамы, — прорычал он им телепатически, не зная, воспримут ли они его послание, да и не интересуясь этим, — я так давно не ел, а впереди дальняя дорога, голод и холод.

Его боевая “рука” была, конечно, потоньше медвежьей лапы, но зато более смертоносна. Он широко растопырил пальцы, и чудовищная ладонь ощетинилась острыми углами, выдвижными лезвиями и шипами, потом сжал пальцы — и вблизи костяшек оттопырился еще ряд лезвий, а вперед выскочили четыре острых тонких иглы.

Медведицы атаковали первыми, впереди была та, что поменьше (всего на дюйм), вторая шла следом. Шайтис выбрал место для сражения, он сбросил плащ и встал посреди гладкой площадки, среди поля, усеянного острыми обломками льда. Медведицы лишились своего преимущества, оскальзываясь на гладком льду. Они яростно рычали, и лорд Вамфири тоже рычал, чтобы распалить их.

Если до встречи с медведицами Шайтис выглядел в общем как человек, то сейчас облик вампира разительно изменился. Череп вытянулся, как у волка; в провале громадного рта белел ряд острых акульих зубов. Нос, прежде длинный и крючковатый, стал широким и приплюснутым, он стал чутким, как у летучей мыши, и слегка подрагивал. Этот совершенный орган, а также уши, похожие на завитки, позволят ему безошибочно найти противника, даже если он лишится своих алых глаз. Правая рука стала массивнее и заполнила ужасную боевую рукавицу, зато левая стала когтистой, как у ящерицы, пальцы украсились острыми когтями, так что, сохранив внешние человекоподобные очертания, он превратился в гибридное существо — воина-Вамфира!

Первая медведица решила атаковать его. Она подбежала, неуклюже переваливаясь, и вплотную приблизившись к месту сражения, встала на задние лапы. Шайтис подпустил ее поближе, пригнулся и бросился зверю под ноги. Он обхватил задние лапы медведицы, перекувырнулся назад и подрезал ей сухожилия лезвиями рукавицы. Медведица взвыла и, обрушившись на врага, мощным ударом лапы разодрала ему спину до позвоночника, прежде чем он успел откатиться в сторону.

Шайтис подавил, прогнал боль усилием воли и, освободившись от покалеченного зверя, огляделся в поисках второй медведицы. Искать не пришлось. Она была прямо над ним!

Шайтис скользил по льду израненной спиной, к нему тянулись громадные лапы, а ужасные челюсти перемалывали предплечье левой руки, которой он прикрывал лицо. Но пока громадная пасть терзала его руку, а когти рвали тело, боевая рукавица описала смертельную дугу и, разорвав ухо медведицы, обрушилась на ее глаз. Зверь отпрянул и рывком поставил Шайтиса на ноги. Его левая рука была свободна, она повисла вдоль тела, искалеченная и бесполезная. Стоит медведице сомкнуть челюсти на его шее или плече, и ему конец.

Вся в крови, рыча от боли, она тряхнула красной лохматой головой, и кровавый жемчуг брызнул Шайтису в глаза. Когда пасть медведицы надвинулась на него, он вогнал боевую рукавицу прямо в эту красную зияющую пещеру, сокрушая зубы, которые вылетали с треском, один за другим. Шайтис протолкнул свое ужасное оружие глубже, повернул руку, раздирая ей глотку, и снова двинул рукавицу вглубь, в пищевод. Медведица качнулась, беспомощно колотя лапами. Шайтис растопырил пальцы и выдрал руку из глотки зверя вместе с остатком нижней челюсти. Теперь ей его не укусить! Но она еще молотила лапами; Шайтис вбил кулак с выдвинутыми шипами прямо ей в окровавленное ухо, пронзил тонкую кость и добрался до мозга.

С медведицей было покончено. Она хрипела, раскачиваясь и без толку молотя по воздуху лапами. Шайтис собрал остатки сил и еще раз вонзил окованный железом кулак в ее пасть, пробил горло стальными пальцами и расплющил шейные позвонки. Она была мертва еще до того, как успела упасть; через мгновение лед вздрогнул под рухнувшей громадной тушей.

Шайтис вскочил на труп медведицы, погрузил голову в развороченную пасть, вгрызаясь в ее мозг, жадно набивая брюхо малиновой дымящейся гущей. Кровь — это жизнь!

...Потом он поднялся на ноги. Невдалеке другая медведица пыталась уползти, волоча бесполезные задние ноги, оставляя на снегу безумный узор кровавого следа. Превозмогая боль в спине, Шайтис подошел к изувеченному зверю; улучив момент, он перерезал мышцы и связки сначала на одной передней лапе, затем на другой. Потом он разорвал беспомощной медведице глотку и выпустил на лед дымящуюся струю ее жизни. И снова жадно глотал горячую кровь, чувствуя, как наливается силой.

Неподалеку летун, взгромоздившись на верхушку ледяной скалы, глядел на него, качая головой, похожей на граненое яйцо. Шайтис поднялся на ноги и позвал его:

— Сюда!

Тварь двинулась вперед. Перебирая множеством “ножек” и скользя, летун добрался до края скалы, слетел с нее, завалившись на одно крыло, развернулся над морем и наконец почтительно опустился на лед на некотором расстоянии от хозяина. Шайтис велел летуну приблизиться, и тот, шлепая крыльями по льду, заковылял к трупам. Тем временем лорд Вамфири вырезал громадное дымящееся сердце у одной медведицы, потом у другой и убрал их в мешок — на потом.

Шайтис отошел к берегу и уселся на кромку льда.

— Ешь! — приказал он летуну. — Набирайся сил! Звезды струили свой свет на странного противоестественного зверя, жадно глотавшего пищу, чтобы влить силы в истощенное тело.

— Да, поешь как следует, — внушал ему Шайтис. — Еще долго у нас не будет такого доброго мяса. По крайней мере пока я не залечу раны.

Он потихоньку выпустил боль на свободу, она наполнила его существо, забилась в разодранной спине, размолотом плече, сломанных ребрах, над которыми поработали лапы медведицы — большая боль; вампир в нем тоже ощущал ее — чем сильнее, тем скорее Шайтис вылечится.

Да, боль... Когда-то что-то похожее с ним уже было, после той битвы, когда он сражался и победил, боль тогда была горячая, горячее, чем внутри у женщины.

Шайтис гордился своей болью, гордился, чувствуя, как она протекает сквозь его тело и как заживляются его раны. Возможно, он оставит часть их незатянувшимися или покрытыми струпьями, в память о своей победе. Хотя... кто будет восхищаться ими там?
* * *

Они летели давно, покрыв не меньшее расстояние, чем до своей первой остановки, когда Шайтис увидел в причудливом свете змеящихся сполохов северного сияния сверкающие ледяные замки. Чем еще они могли быть, если не гнездами Вамфири? Сердце учащенно забилось в его массивной груди.

Что за существа способны обитать в Ледниках, где температура всегда намного ниже нуля? Эти альбиносы, летучие мыши, которым приходится отращивать мех, чтобы сохранить свое тепло? Чем они могут питаться? И как им понравится, что он, лорд Шайтис, вторгся в их владения?

Он поднял летуна выше, чтобы разглядеть как следует эту местность, затерянную во льдах. Далеко на севере, возможно, у самого полюса, виднелся ряд уснувших вулканов, чьи занесенные снегом вершины высились над ледяной равниной. Их цепь простиралась в обе стороны, на запад и восток, насколько хватало взгляда, сливаясь вдали со сверкающим горизонтом. Не все вершины были покрыты льдом, некоторые являли взору обнаженные каменные склоны; Шайтис заключил, что они хранят остатки вулканического тепла.

Как бы подтверждая его догадку, самый большой кратер в центре дуги выбросил струйку пара. Потом она рассеялась; а может, все это привиделось глазам, ослепленным сверканием льдов и блеском звезд. И заревом игравших на небе сполохов — вся крыша мира была залита странным голубоватым сиянием! Нельзя сказать, чтобы Вамфири очень нуждались в освещении, нет, их царством была ночь; устройство глаз позволяло видеть даже в непроглядной тьме.

Шайтис внимательно разглядывал ледяные кручи. Они были жалкими кротовыми кучками по сравнению с воздвигнутыми на Темной стороне утесами из камней и костей; самая высокая из них не достигала и половины высоты наиболее скромного замка Вамфири. Там, где ветром сдуло снег, виднелся чистейший прозрачный лед. Подобно растущим вверх гигантским сосулькам, замки располагались вокруг центрального вулкана концентрическими кругами. Судя по просвечивавшим верхушкам, они состояли целиком изо льда, однако в основании, похоже, покоились груды камней.

Вероятно, центральный вулкан в пору своей активности разбрасывал вокруг кучи пустой породы, погружавшейся в окружающую зыбь, как кучки грязи в бассейн. Веками на них наслаивались лед и новые выбросы породы, и в конце концов выросли эти зазубренные кручи. Да, похоже, именно так все и происходило. Было очевидно, что ледяные замки не подходят для обитания, и Шайтис уже решил лететь дальше. Но тут взгляд его упал на какой-то предмет у подножия одного из замков. Он напоминал загнанного в конец летуна, может быть, уже закоченевшего. Шайтис снизился, чтобы рассмотреть поближе. Он снова посадил летуна на выступ скалы и прошел пешком оставшиеся полмили к тому, что разглядел с высоты: скрюченному, вмерзшему в лед телу.

Да, это был летун, изможденный, покрытый инеем, вроде бы мертвый. Мертвый? Никто из Вамфири не знал лучше, чем Шайтис, как на самом деле живучи эти создания. Они были задуманы выносливыми, подобно лордам Вамфири, их создателям. Шайтис послал мысленное сообщение прямо в мозг здоровенной твари, имевшей размах крыльев пятьдесят футов, и велел ей вытянуться и затем встать. Монстр не отреагировал, и это не удивило Шайтиса: их маленьким мозгам трудно было настроиться еще на чей-то разум, кроме хозяйского. Но хоть какого-то шевеления можно было ожидать, пусть из любопытства: что это за странный лорд посылает ему команду, да еще явно бессмысленную. Раз ничего такого не произошло, мозг твари, по-видимому, был мертв. Как, впрочем, и заключавшее его в себе громадное тело.

Шайтис вскарабкался на окоченевшее тело, вдоль хребта добрался до основания шеи, туда, где сходились верхние кромки крыльев, и стал изучать седло и сбрую. Он узнал оттиснутый на коже герб хозяина и создателя этого летуна; гримасничающая рожа, вся в бородавках и сплетении вен!

Шайтис язвительно ухмыльнулся и удовлетворенно кивнул. Этот летун был делом рук лорда Пинеску.

Вольш Пинеску — самый безобразный из Вамфири: у него была манера лелеять гнойные болячки и гирлянды фурункулов, рассыпанные по всему телу, чтобы выглядеть еще безобразнее. Значит, выходит, что Вольш здесь?

Шайтис немного удивился, ведь он видел, как лорды Пинеску и Ференц, взметая тучи пыли, сшиблись на своих покалеченных летунах там, на усеянной валунами равнине на Темной стороне, после битвы за сад Обитателя, и думал, что с ними покончено. А если и не так, они не могли отправиться на север иначе, как на своих двоих. Что ж, в отношении Вольша он, по-видимому, ошибся. Видимо, хитрый старый дьявол прятал где-то запасного летуна — на всякий случай.

А как насчет Ференца? Возможно, и он здесь? Да, Фесс Ференц — человек, вернее монстр, весьма и весьма опасный. Медведицы, которых Шайтис убил ради пищи, показались бы малютками рядом с этим гигантом в сто дюймов ростом. Он единственный из всех Вамфири не пользовался боевой рукавицей — зачем она ему, с его смертоносными когтями! Ну, ну! Кажется, эти ужасные Ледники обещают стать интересным местом...

Шайтис уселся в седле Вольша и стал жевать медвежье сердце.

— Иди, поешь, — окликнул он летуна. Когда тварь явилась и устроилась рядом на льду, Шайтис сполз с трупа и обошел его кругом. Он обнаружил, что в боку зверя кто-то выел изрядную дыру. Свисавшие концы толстенных, в палец, жил завязаны узлом, по-видимому, после того, как из них высосали кровь. “Надо думать, Вольш Пинеску пережил свое вьючное животное, — решил он. — Отсюда следовал вопрос: где теперь сам Вольш?”

Шайтис задействовал свое чутье вампира. Не для контакта или общения с кем-либо, нет, — чтобы послушать. И не услышал ничьих голосов. Лишь слабый отзвук чьего-то поспешно захлопнувшегося сознания. Или чьих-то. Хотя, возможно, все это ему только почудилось. Надо думать, если Вольш и Фесс здесь, они не общаются. Шайтис снова язвительно ухмыльнулся.

Да, никто не рвется приветствовать неудачника. Все было бы иначе, если бы он победил в битве за сад Обитателя.

Да, все было бы по-другому. Его бы вообще здесь не было, если бы он выиграл битву.

Пока его летун пировал, Шайтис принялся разглядывать замок. Холодный сверкающий монолит был в основном создан природой. Но если приглядеться... Уступы в ледяных склонах, которые напоминали грубые ступени, сглаженные ветром и временем, недавно были заново вырублены. По ним можно было добраться до сводчатого проема, над которым нависали громадные сосульки. Внутри темнели неприветливые каменные стены.

Шайтис взобрался по ступеням и пробрался внутрь ледяного замка. Он шагал по хрусткому инею, потом вдруг опустился на четвереньки и осторожно пополз, пробираясь сквозь запутанный ледяной лабиринт. Потому что впереди был ужас. Впервые со времен встречи с Обитателем он ощутил страх перед Неведомым.

Тишину нарушало эхо и стоны. Эхо было от его передвижений, оно, отражаясь от причудливых плоскостей и ниш, гулко звучало на низких тонах, напоминая треск сталкивающихся льдин в бурном море или грохот хлопающих громадных ледяных дверей. Стонущий звук возникал от завывания морозного ветра, искаженного и усиленного многократными отражениями в закоулках этого ледяного органа. Казалось, это агонизируют умирающие чудовища.

— Разве что он как-то акклиматизировался, — рассуждал Шайтис вслух — то ли чтобы не чувствовать себя одиноко, то ли еще почему. — Не верю, что человек, даже вампир, может здесь выжить. Продержаться какое-то время, ясное дело, можно — скажем, сотню дней (впрочем, здесь всегда ночь). Но рано или поздно холод тебя достанет. Совсем нетрудно представить, как это произойдет.

Мучительный холод проникает тебе в кости, и даже плоть Вамфира промерзнет насквозь. Сердце начинает биться все медленнее, с трудом проталкивая загустевшую смесь крови и ледяных кристаллов через теряющие гибкость вены и артерии. Наконец ты совсем окоченеешь и недвижный будешь восседать на ледяном троне, вмерзнув в прозрачный сталактит, а стылые мысли будут медленно ворочаться в твоем мозгу, превратившемся в ледышку!

Вамфир — если, конечно, ты Вамфир — полностью не умрет, хотя движение льда может, конечно, расплющить или перерезать тебя пополам. Но что это будет за жизнь! Предки Вамфири знали три способа расправиться с врагом. Тех, кого они презирали, хоронили заживо, чтобы они каменели в своих могилах. Тех, кто затевал козни против них, изгоняли в Ледники. А тех, кого боялись, отправляли в Адские Края через сферические Врата на Темной стороне. Кто скажет, какое наказание было более жестоким? Отправиться в ад, превратиться в лед или быть замурованным в камне? Во всяком случае, куском льда я не хотел бы стать.

Эти мысли, высказанные вслух почти шепотом, унеслись по ветру и вернулись обратно штормовыми раскатами. Как в пещере или гротах с эхом; только в этой пещере лед резонировал куда более сильно. Сосульки, покрывавшие высокие своды, звенели, потом вибрировали и отваливались. Некоторые были так велики, что Шайтису приходилось уворачиваться.

Наконец все затихло; он решил, что пора убираться отсюда. И тут в его мозгу зазвучал далекий, слабый, дрожащий голос.

— Не ты ли это, Шайтан, явился сюда после всего, чтобы разыскать и сожрать меня? Так знай, что я рад твоему приходу! Поднимайся ко мне! Я здесь, наверху, коченею не одно столетие, и даже моя былая ярость Вамфира замерзла. Ну давай, иди, раздуй этот еле мерцающий огонек!
Глава 2Изгнанники

Шайтис так и присел от неожиданности. Он медленно, недоверчиво огляделся. Кругом по-прежнему был, казалось, один лед, но теперь он знал, что это не так. Наконец он сощурил малиновые глаза, сосредоточившись на мысленном поиске.

— Кто это?

— Что? — снова раздался в его мозгу слабый дрожащий голос, и Шайтису показалось, что собеседник презрительно фыркнул. — Не смеши меня, Шайтан! Ты отлично знаешь, кто с тобой говорит! Или твои мозги заплесневели за долгие годы одиночества? Керл Люгоц с тобой говорит, старый дьявол. Нас двоих отправили в изгнание, ты разве забыл? Мы с тобой вместе были в тех пещерах конуса, мы ладили, пока хватало мяса. А когда еды не стало, наша дружба кончилась вместе с ней. И я удрал, пока были силы.

Керл Люгоц? Шайтис, хмурясь, вспоминал предания Вамфири, почти такие же древние, как эта раса. А этот Шайтан, о котором говорит голос во льдах: не может быть, чтобы речь шла о том Шайтане! Он снова нахмурился, потом, когда любопытство пересилило осторожность, спросил:

— Где ты?

— Где я? Где я был все эти годы? Хранился во льду, вот где! Предавался грезам в этом аду, где время замерзло. А ты, Шайтан? Что было с тобой? Позволил тебе конус греться своим теплом или огонь его недр прогнал тебя?

Грезы в ледяном аду! Только что Шайтис нарисовал себе эту унылую перспективу. Не приходилось сомневаться, что этот Керл Люгоц, черт его знает, кто он такой, в самом деле пребывает в ледяных грезах. Пожалуй, его разбудил грохот и треск от гигантских сосулек.

— Ты ошибаешься, — сказал он, успокаиваясь, — я не Шайтан. Может быть, потомок, внук его внуков, но не Шайтан. Меня зовут Шайтис.

— Да ну? Ха-ха-ха! — Похоже, слова вызвали у собеседника приступ злобного веселья. — До конца решил быть Королем Лжецов, а, Шайтан? Ты все такой же хитрый. Да, ты всегда был негодяй из негодяев. Ладно, какое теперь это имеет значение? Приходи за мной, если ты так решил, или ступай, не мешай моим грезам.

Голос стих, его обладатель снова погрузился в ледяную дрему, но Шайтис успел обнаружить его местонахождение, призвав на помощь свое чутье вампира. “Я здесь, наверху”, — сообщил ему голос в самом начале. Где-то там, выше...

Шайтис был в самом центре ледяного замка, в источенном ветром причудливом лабиринте. Сквозь трехфунтовую толщу прозрачного льда виднелась мощная сердцевина вулканической скалы, она вздымалась ввысь, неровная, похожая на окаменевший клык, облитый стеклом. Окаменевший плевок древнего вулкана. Обвивая его спиралью, вверх уходили вырубленные в ледяной коре ступени.

Ему не оставалось ничего иного, кроме как подняться туда. Лорд Вамфири взобрался по ступеням, давя хрустевший под ногами иней, потом, карабкаясь по голой зазубренной лаве, добрался до каменного клыка, который, казалось, рвался вверх из ледовых ножен. Уставясь на глыбу льда, крепкого, как камень, Шайтис наконец разглядел того, кто посылал ему ментальные сообщения, когда он был внизу, в ледяных коридорах.

Сквозь голубоватую толщу льда было видно, как он сидит там, в нише из лавы, — одна рука покоится на обломке скалы, словно на подлокотнике удобного кресла, — человек, древний, как само время, утомленный, иссохший и странный! Он был упакован не менее надежно, чем муха в янтаре, сидел там, закрыв глаза, недвижимый и суровый, как судьба. Он был сама гордость, так прямо он держал спину, так высоко была поднята голова на тощей костлявой шее. И что-то в нем говорило о его происхождении. Это, несомненно, был Вамфир! Керл Люгоц, кем бы он ни был.

Шайтис коснулся рукой гладкого льда, вжался в него изо всей силы. Холод сковал пальцы, и наконец он услышал тихое, едва уловимое: бух!

Тишина. Через пару минут снова: бух! Потом, погодя, еще. Керл Люгоц был жив. Как медленно ни билось его сердце, как ни отвердело его тело (оно было совсем как камень), он все еще жил. Впрочем, Шайтис уже задавал себе такой вопрос, — что это за жизнь?

Он пристально уставился на ссохшееся существо. Три фута льда, пусть даже чистейшего, все же смазывали изображение, оно расплывалось при малейшем движении Шайтиса. Да, вот он, ответ на мучивший его вопрос — что хуже: лежать вне смерти в могиле, попасть в Адские Края или быть сосланным сюда. Лорд содрогнулся при мысли о всех этих столетиях, прошедших с тех пор, как Керл Люгоц появился здесь, уселся в это каменное кресло, и лед начал сковывать его.

Бух! Шайтис задумался, и поэтому от неожиданности отдернул руку.

Керл Люгоц был настолько стар, что невозможно было даже представить, каков его возраст. Когда Вамфири старятся, это не обязательно отражается на их облике. Шайтису было более пятисот лет, но он выглядел как хорошо сохранившийся пятидесятилетний мужчина. Однако лишения не проходят бесследно. Да, он казался старым, почти как само время.

Кустистые белые брови нависали над запавшими закрытыми глазами. Белые волосы обрамляли снежным ореолом ссохшийся коричневый лоб, похожий на грецкий орех, свисали прядями на щеки, прикрывая уши с острыми завитками. Древнее лицо не было морщинистым, оно просто ссохлось и покрылось трещинами, как у трог, которого слишком долго хранили в его коконе, пока он не стал бесполезен. Впалые серые щеки, худой острый подбородок с белым клочком бороды. Глазные зубы, подобно клыкам, пронзали высохшую нижнюю губу. Они были желтые, левый сломан. У вросшего в лед вампира не осталось сил, чтобы отрастить новый. Ноздри на кривом сплющенном носу (он больше, чем обычно у Вамфири, походил на рыльце летучей мыши) изъедены какой-то болезнью, как решил Шайтис. Под подбородком виднелась вздувшаяся багровая вена, похожая на разбухшую во время спаривания бородку одной из птиц Темной стороны.

На Керле было простое черное одеяние, капюшон откинут, худые запястья выглядывают из просторных рукавов, широкие полы укрывают цыплячьи икры. Конечно, и рукава, и подол не болтались сейчас на хилых конечностях, они мерзлыми комками съежились во льду. Острые когти на очень длинных худых пальцах, причем указательный на правой руке украшает золотое кольцо. Шайтису не удалось разглядеть на нем герб. Белые обескровленные вены проступают на тыльной стороне кистей: он потерял всю кровь намного раньше, чем окоченел тут.

— Проснись! — позвал его Шайтис. — Я хочу выслушать твою историю, узнать твои секреты. Да, я не сомневаюсь, что ты и есть история Вамфири! А этот Шайтан, о котором ты говорил, — это тот самый Шайтан Нерожденный? Его с учениками изгнали в Ледники, как гласят древние легенды. И он еще здесь? В самом деле? Нет, я тебе не верю. Проснись, Керл Люгоц! Отвечай же!

В ответ — ни звука. Старая мумия в своей ледяной колыбели вернулась в мир медленных грез; его стылое сердце продолжало биться, как показалось Шайтису — еще медленнее. Он умирал. Самая долгая жизнь, даже такая замороженная, — это еще не вечность.

— Черт бы тебя побрал! — выругался вслух Шайтис. Это послание вернулось к нему из недр ледяного замка многократным эхом. Не было ли там еще каких звуков? Он подождал, пока отзвук не умер. Тишину нарушали только странные стоны ледяных труб. Потом опять послал ищущий сигнал. Есть ли тут кто-нибудь?

...Если кто и был, он умело скрывал свое присутствие. Впрочем...

Тут Шайтис вспомнил, что снаружи ждет летун, которого он оставил утолять голод! Если кто-то его обнаружит...

Он послал мысленный сигнал этой твари, убедился, что тот еще пирует, длинно выругался вслух, адресуясь к самому себе. Наверх зверя ни за что не втащить. Но можно хотя бы убрать его оттуда.

— Иди! — скомандовал он. — Хлопай крыльями, шлепай, прыгай, только не стой там. Отойди хоть на полмили и спрячься как можно лучше. — И он почувствовал, как безмозглая тварь тут же послушно двинулась.

Довольный тем, что летун убрался подальше от дохлого раба Вольша и от того, что или кто еще может оказаться по соседству, Шайтис вернулся к волновавшей его проблеме. В первый ли раз старый вампир проснулся от грохота сосулек? Предположим, что так.

Обследовав верхнюю террасу, лорд Вамфири обнаружил широкую ледяную струю — замерзший водопад. С его нижней кромки свисали застывшие отростки. Он отломил одну сосульку, длиной четыре и диаметром в основании три четверти фута, и отнес ее туда, где находилась скованная льдом шелуха, бывшая прежде Керлом Люгоцем.

Если до старого дурака не доходит ментальный сигнал, придется постучаться в его кокон этой ледяной дубинкой.

Увлекшись, Шайтис не обратил внимание, что кто-то осторожно подбирается к нему по ледяным ступеням. Он телепатически проорал сидевшей в нише ледяной статуе:

— Керл Люгоц, проснись! — и занес ледяную дубину, чтобы обрушить ее на прозрачную оболочку. Но удара не получилось, что-то держало громадную сосульку!

Шайтис, обернувшись назад, яростно оскалился. Он шипел и плевался, изо рта свесился, изогнувшись дрожащей дугой, раздвоенный язык, выпученные глаза малиново светились, и без того мало напоминавшие человека черты вампира начали меняться, придавая ему уж совсем нелюдской жуткий облик волка-оборотня. Он выронил ледяную дубинку и потянулся за боевой рукавицей. Но метнувшаяся навстречу рука крепко ухватила его запястье гигантским когтем. Шайтис уставился в серые угрюмые лица своих собратьев по оружию в битве за сады Обитателя: Фесс Ференц и Вольш Пинеску!

Он выдернул руку и шагнул назад.

— Черт бы вас побрал, — сказал он, тяжело дыша. — Вы здорово наловчились подкрадываться!

— Мы теперь во многом разбираемся. — Вольш Пинеску с трудом выдохнул слова, огромный почерневший струп засохшего гноя не давал шевелить губами. — В том, например, как непобедимая армия Вамфира Шайтиса, главнокомандующего Вамфири, могла быть сокрушена и растоптана, их замки разрушены, а уцелевшим пришлось бежать, как собакам от хлыста, в эти края вечного льда!

Усеянное фурункулами лицо Вольша побагровело от ярости, и он тяжело шагнул навстречу Шайтису. Но Ференц был не так вспыльчив. Этот гигант со страшными ручищами не нуждался в том, чтобы распалять себя.

— Мы многое потеряли, Шайтис, — пророкотал он, — только очутившись здесь, мы поняли, насколько много. Уж больно эти места холодны и пустынны.

— Чушь! Холодное место? — окрысился Шайтис. — Что значит холод для Вамфири? Привыкнете.

Вольш яростно тряхнул головой, несколько фурункулов у него на шее лопнуло, и желтый гной брызнул на лед.

— Вот как? — рявкнул он. — Привыкнем? Как этот, ты хочешь сказать? — Он дернул своей головой с безобразными украшениями в сторону Керла Люгоца, отделенного от них тремя футами льда, недвижного, как скала. — И как все остальные, кого мы нашли в ледяных пузырях, в таких же ледяных крепостях, где нет ничего, кроме сквозняков да эха?

— Остальные? — Шайтис растерянно перевел взгляд с Вольша на Ференца, потом обратно.

— Да, не одна дюжина, — наконец кивнул в ответ Фесс Ференц громадной головой, — дремлют во льдах, надеются. Вдруг когда-то чудом растопятся льды и они освободятся из плена, очутятся в цветущем краю. Или угаснут, не дождавшись. Потому что здесь, Шайтис, не тот холод, что на Темной стороне. Здесь он царит вечно. Привыкнуть к нему? — Он теперь как бы вторил словам Пинеску. — Сопротивляться? Тут нечем согреться, нечем поддерживать огонь в себе — для этого нужно горючее. Кровь — это жизнь! Пока ты привыкаешь к нему, твоя кровь остывает, Шайтис, капля за каплей, с каждым часом. Конечности деревенеют, и самое горячее сердце начинает стучать медленнее.

— Ты спросил, что такое холод для. Вамфири? — заговорил Вольш. — Ха! Тебе много приходилось мерзнуть на Темной стороне, Шайтис? Я тебе так скажу: никогда! Жар охоты, пламя битвы поддерживали в тебе тепло, горячая соленая кровь трога или Странника. Твоя постель поутру была теплой и манящей, как упругие груди и задница потаскушки, которая забавляется с твоим концом. У тебя было вдоволь всего этого, чтобы согреть себя. У всех нас было этого вдоволь! И у нас был вождь, который говорил нам: “Давайте объединимся и захватим сады Обитателя”. И с чем мы остались?

Шайтис посмотрел на Ференца, тот пожал плечами:

— Мы здесь дольше тебя. Это холодное место, холод донимает нас все сильнее. И что еще хуже, голод тоже.

Последние слова он буквально прорычал.

Рука Вольша коснулась страшной боевой рукавицы, висевшей у бедра. Случайно? Инстинктивно? Шайтис на всякий случай сделал шаг назад.

И когда он, чтобы не быть застигнутым врасплох, сунул руку в свою боевую рукавицу и растопырил пальцы, так что она ощетинилась лезвиями, шипами и иглами, Фесс Ференц поднял бровь и рыкнул:

— Двое против одного, Шайтис! Тебе нравится играть при таком раскладе, да?

— Не слишком, — прошипел Шайтис. — Но я уж постараюсь выпустить из вас не меньше крови, чем вы выпьете! Ну, стоит игра свеч?

Вольш заворчал, отхаркнул желтую мокроту и выплюнул ее.

— Я. Говорю. Это. Стоит. Того. Он пригнулся и тоже натянул боевую рукавицу. Ференц, наоборот, успокоился. Он шагнул в сторону, пожал плечами и сказал:

— Сражайтесь друг с другом, если желаете. По мне, лучше пожрать, чем драться. Полный желудок как-то успокаивает, а лишняя кровь помогает лучше соображать.

Его афоризм, не вполне подходящий людям, для Вамфири был в самый раз.

Вольш, видя, что драться придется в одиночку, призадумался, потом опять фыркнул “ха!”, на этот раз в адрес Ференца.

— Похоже, ты неплохо соображаешь и на пустой желудок, Фесс! Если мы с Шайтисом все же будем драться, тебе без всякой драки достанется на обед проигравший — это выгоднее, чем победа. — Он кивнул и убрал рукавицу. — Я не такой дурак.

Ференц поскреб длинный подбородок и ухмыльнулся, хотя и мрачно:

— Надо же, а я всегда считал, что как раз такой...

Шайтис, все еще настороже, повесил на пояс боевую рукавицу, наконец кивнул и достал из мешка пурпурное медвежье сердце, размером со свой кулак.

— Берите, раз уж вы так голодны, — швырнул он им пищу.

Вольш поймал сердце в воздухе и вонзил в него челюсти, брызгая слюной. Но Ференц лишь покачал головой.

— Я предпочитаю алое, брызжущее. Пока есть такая возможность.

Шайтис настороженно нахмурил брови, когда гигант зашагал по ледяным ступеням.

— Что ты задумал? — спросил он. — Кого ты думаешь убить?

— Не кого, а что, — ответил тот через плечо. — Я не собираюсь его убивать, просто буду понемногу брать кровь. Мне кажется, это очевидно.

Шайтис и Вольш двинулись, оскальзываясь, следом.

— Что? — переспросил Вольш с набитым ртом. — Что тебе очевидно?

Ференц оглянулся на него.

— Что ты ел, когда рухнул твой загнанный летун?

Вольш хрюкнул и чуть не подавился.

— Что-о? — Шайтис ухватил Ференца за огромное плечо. — Это ты о моем летуне? Вы хотите, чтобы я застрял тут навсегда?

Ференц помедлил, потом повернулся, посмотрел ему прямо в глаза, хотя и стоял двумя ступенями ниже.

— Почему бы и нет? — ответил он. — Разве нас занесло сюда не из-за тебя?

— Черта с два! — выплюнул в ответ Шайтис, снова хватаясь за боевую рукавицу, и в мгновение ока кулак Фесса смахнул его со ступенек.

Шайтис падал. Он был слишком усталым, да и времени не хватило бы, чтобы превратиться во что-то планирующее, оставалось только скрежетать зубами: сила тяжести не замедлит сделать свое черное дело!

Сшибая на лету ледяные наросты и сосульки, к счастью, не очень большие, он наконец врезался всей грудью и плечом прямо в сугроб. О милосердный снег!

Его намело сюда через овальную дыру в ледяной стене — холмик снега высотой три-четыре фута, скованного коркой льда. Шайтис проломил наст, смял толщу снега и больно ударился плечом: похоже, вывихнул его и сломал пару недолеченных ребер.

Бывший лорд лежал в снегу, корчась от боли и посылая проклятья Фессу Ференцу из самых глубин своего черного сердца.

— Проклинай сколько хочешь, Шайтис, — услышал он ответ Ференца. — Но я уверен, что если ты подумаешь как следует, то поймешь. Конечно, поймешь. Суди сам: или ты, или твой летун, — вот и весь выбор. Вольш выбрал бы тебя, потому что твоя кровь — это кровь вампира. Это то, что надо! Но я рассудил, что будет лучше оставить тебя в живых. По крайней мере, пока.

Шайтис поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся прочь, чтобы спрятаться где-нибудь.

Он дал боли растечься по всему телу, и вдобавок вызвал в памяти свои ощущения в момент краха на Темной стороне, когда лежал со сломанными ребрами и разбитым в кровь лицом, а также те страдания, что причинили ему раны, полученные в схватке с медведицами. Все это он прибавил к тому, что чувствовало его тело на самом деле, чтобы создать иллюзию смертельной травмы, и позволил этим ощущениям излиться наружу, рассчитывая, что разум Ференца уловит их и обманется на его счет. Вольш тоже мог воспринять это, но вряд ли. Любитель фурункулов был туповат, его мысли целиком были заняты выращиванием нарывов.

— Что с тобой? — Ференц, похоже, удивился, но не был особо расстроен. — Так сильно расшибся? Ты что, свалился лицом вниз, Шайтис? — Он телепатически ухмыльнулся. — Ладно, не переживай, твоя рожа все равно была отвратительна, хуже не станет!

— Давай, смейся, — не мог сдержать себя Шайтис, — потешь себя вдоволь, Фесс Ференц! Но не забывай: хорошо смеется тот, кто смеется последним...

Смех Ференца понемногу утих в мозгу Шайтиса.

— А, так ты не так уж сильно расшибся? Жаль. Или ты пытаешься хорохориться? На всякий случай хочу тебя предупредить, Шайтис: не вздумай вмешаться. Если ты надумал скомандовать летуну, чтобы он удрал, забудь об этом. Можешь не сомневаться, если мы не найдем твою тварь, то вернемся за тобой. А если он нападет на нас, мы победим, будь уверен. Ты же сам знаешь, что летун — боец никудышный, наши мысли жалят не хуже стрел. Да, победим без труда — и снова вернемся за тобой! Ну, а если ты не будешь мешать нам и немного обождешь, тогда, сам понимаешь, тебе будет чем подкрепиться, если проголодаешься. Пока жив твой летун, будешь жить и ты. Если сумеешь не попадаться нам на глаза. Вот так, Шайтис из рода Вамфири.

Шайтис набрел на глубокую незаметную ледяную нору в недрах замка и заполз туда. Он завернулся в плащ и пригасил свою пульсирующую ауру вампира. Ему нужно время, чтобы исцелиться. Пожалуй, стоит поспать, чтобы сберечь энергию. У него еще есть небольшой кусок медвежьего сердца, он съест его, когда проснется. Если он будет держать под контролем свои мысли и сны, Вольш Пинеску и Фесс Ференц его не найдут.

Но сначала он должен узнать.

— Зачем, Фесс? — послал он телепатический вопрос. — Ты же не от сердечной доброты сохранил мне жизнь, хотя запросто мог убить меня! Тогда зачем?

Ференц уже был на середине ледяной лестницы. Он скривил в ухмылке широкий рот.

— Ты всегда умел соображать, Шайтис, — ответил он. — У тебя мозги на месте. Конечно, ты наделал ошибок, но не ошибается только тот, кто ничего не делает. Я так думаю, что, если есть возможность убраться отсюда, ты ее найдешь. А уж я не отстану.

— А если не найду?

Ференц мысленно пожал плечами.

— Кровь, она и есть кровь, Шайтис. А твоя совсем неплоха. Ты должен понять одно: если не будет иного выхода, если эти льды — наш удел, то только я останусь сидеть и коченея ждать Великой Оттепели. Я, Фесс Ференц, и больше никто. И я свою судьбу встречу сытым...
* * *

Два бывших лорда Вамфири — один несуразный и очень большой, другой просто очень несуразный — покинули сверкающий ледяной замок. Они принюхались к колючему морозному воздуху и, следуя туда, куда вели их чуткие рыла, зашагали к приговоренному летуну Шайтиса.

Летуны обычно не питались мясом, их корм состоял из дробленых костей, трав Темной стороны, меда и другого сладкого питья, иногда крови. Но поскольку их плоть была метаморфической, они могли поглощать какую угодно органику. Летун Шайтиса объелся замерзшим мясом своего сородича, и теперь требовалось время, чтобы все это переварить и усвоить. Зверь лежал с раздутым брюхом — но не там, где пировал у обглоданного скелета летуна Вольша и где выследили его экс-лорды; он отлетел, как и велел Шайтис, на полмили к западу и тяжело плюхнулся с подветренной стороны здоровенной ледяной глыбы.

Глупая тварь сформировала громадные, как блюдца, глаза на своих кожаных боках и мрачно уставилась на приближавшихся вампиров, повернув голову в их сторону. В этих влажных, с тяжелыми веками “глазах” ничего не отразилось. Пока летун не получит приказа, причем от своего хозяина, он не умеет даже думать. Да, он как-то постарается избежать опасности, но не предпримет ничего, способного принести вред Вамфиру. Потому что ментальный удар Вамфира жалит его как дротик и мгновенно превращает в дрожащую послушную тварь. Так что, если они и не смогут поднять летуна в воздух, совсем нетрудно заставить его лежать спокойно. Даже если при этом взрезать ему брюхо и вскрыть толстые вены, чтобы напиться крови.

Шайтис в своей ледяной берлоге услышал ментальное блеяние огромной твари. Велико было искушение послать летуну приказ, что-то вроде: “Перекатись, раздави в лепешку этих людей, которые тебя мучают! Взлети и плюхнись на них!” Даже сейчас, на расстоянии, он мог послать команду и знал, что летун моментально послушается, чисто инстинктивно. Но зверь способен только ранить или покалечить их. А тогда... Шайтис не забыл предупреждение Ференца.

Заставить летуна напасть и не суметь обезвредить врагов значило подвергнуться смертельной опасности. И потому он стиснул зубы, но не стал ничего предпринимать.

Шайтиса возмущала бессмысленность того, что совершается: зачем употреблять в пищу превосходного летуна, когда пропадает зря летун Вольша — добрых две тонны пусть не очень аппетитного, но пригодного в пищу мяса. Но Шайтис понимал, что дело не только в голоде. У Ференца были свои виды, а не просто желание набить брюхо.

После первого же обжорного визита Фесса и Вольша, зверь будет настолько истощен, что ни о каких полетах не может быть и речи, так что Шайтис тоже застрянет здесь, как и остальные. Так Ференц мстил за то, что Шайтис проиграл битву на Темной стороне. Но были и другие причины.

Шайтис был на самом деле значительно умнее своих сородичей, это ставило его особняком среди Вамфири, исключительно хитрых и изворотливых. Поэтому если кто и способен был изучить и взвесить все шансы и найти способ убраться из Ледников, так это он. Фесс, естественно, прямо заинтересован в этом. Он и решил пока оставить Шайтису жизнь и дать возможность сосредоточиться на проблемах выживания их всех.

Под всеми, конечно, следует понимать именно Фесса Ференца. Шайтис не сомневался, что, если не случится чего-то непредвиденного, этот мерзкий Вольш Пинеску рано или поздно тоже пойдет в пищу. Наверное, Фесс не съел его до сих пор, потому что очень противно! При этой мысли Шайтис не смог сдержать ухмылку, хмурясь и морщась от боли. Нет, на самом деле, конечно, его удержало не это, а боязнь остаться без спутника в ледяных пустынях. Одиночество и скука! Видимо, гигант Фесс горячо нуждается в компании. Шайтис и сам за недолгое время пребывания здесь почувствовал, как на него давит пресс одиночества... Впрочем, так ли это?

Потому что, какими бы пустынными и безжизненными (если говорить о жизни с проблесками разума) ни казались эти края, Шайтиса не покидало подозрение, что разум здесь есть. Даже сейчас, когда он укрылся в ледяной берлоге и заслонил сознание от чужого вторжения, его аура вампира ощущала ни на минуту не прекращающийся звон присутствия... как будто чей-то глаз наблюдает, как он справляется с выпавшими ему на долю испытаниями. Возможно. Но ощущать или подозревать — одно, а убедиться — совсем другое.

Так что сейчас надо уснуть, позволить вампиру вылечить его, а потом уж заняться большой проблемой — проблемой выживания.

И небольшой проблемой — проблемой мести. Задраив свой мозг еще надежнее, Шайтис устроился поудобнее и только сейчас впервые почувствовал, что его начал донимать холод. Да, Фесс и Вольш правы: даже плоть Вамфира не может устоять перед таким холодом. И Керл Люгоц — лучшее тому свидетельство.

Шайтис смежил правое веко (левый глаз должен бодрствовать даже во сне), и тут что-то мелкое, белое и мягкое, на мгновение повисло перед его лицом, потом упорхнуло с еле слышным писком вверх и скрылось в незаметных складках льда. Но Шайтис успел разглядеть его. У этой крохотной махалки были розовые глаза, крылья-мембраны и сморщенное рыльце. Карликовая летучая мышь, кожан-альбинос! Это натолкнуло Шайтиса на идею.

В ближайшее время Вольш и Фесс будут заняты едой и, надо надеяться, малость отупеют от обжорства. Можно рискнуть. Он протянул сознание наружу и подозвал маленьких обитателей ледяного замка, которые не замедлили явиться. Сперва пугливые, они постепенно осмелели: сначала одна, потом другая, третья — мыши окутали его, сплошь укрыли мягким белым покрывалом. Целая колония этих созданий сгрудилась в ледяной нише.

И, согретый крохотными тельцами, он уснул...
* * *

Крохотные слуги Шайтана Нерожденного не только грели спящего Шайтиса, они продолжали следить за ним, как делали это с момента его появления. Под их наблюдение попали также Фесс Ференц и Вольш Пинеску; и еще Аркис Прокаженный, со своими рабами. Впрочем, рабы не зажились — когда в третий раз после его прибытия заалела над горизонтом полярная заря, оба были выпиты, а обескровленные трупы он упрятал во льду, про запас. Здесь же обитала пара лейтенантов Менора Страшнозубого, освободившихся от рабства со смертью Менора в битве за сады. Все они пришли сюда разными дорогами, и обо всех малютки-альбиносы добросовестно сообщили своему бессмертному хозяину, Шайтану.

Двое лейтенантов, бывших Странников, превращенных в вампиров Менором, были первыми из нового урожая изгнанников, прибывших сюда. Вконец загнав лучшего летуна своего хозяина, они сбросили его выдохшуюся тушу в соленое море на окраине Ледников и покрыли последние тридцать миль пешком. Шайтан заманил их поднимавшейся к небу струйкой дыма, и они явились, рассчитывая найти теплое пристанище. Да, там хватало тепла. В данный момент их тела медленно покачивались на костяных крюках, подвешенные к низкому потолку древней пещеры, вернее, пузыря в лаве на западном склоне вулкана. Туда вел проход из ледяной пещеры, обиталища Шайтана.

Эти лейтенанты оказались легкой добычей; они были не совсем вампиры — их разум и плоть были заражены, но они еще не стали Вамфири. Через сотню-другую лет с ними было бы сложнее справиться. Но их время кончилось здесь и сейчас. Кровь у них была красная и густая.

Что же касается четырех лордов Вамфири, тут приходилось быть осторожнее и выжидать. Надо дать им повоевать друг с другом, чтобы они истощили свои силы. Так диктовало благоразумие. Если бы Шайтан был молод (он с трудом мог вспомнить те времена), о, тогда все было бы по-другому! Его бы хватило на всех этих и еще четырех таких же. Но три с половиной тысячи лет — долгий срок. Приходится платить дань времени, и не только памятью. Всем прочим тоже. Это была... усталость? Если начистоту, даже его вампир устал! А кроме вампира в нем теперь мало что осталось.
* * *

Он не был болен, истощен, смертельно утомлен. Он просто устал. Выдохся. От неизменного холода, который периодически прорывался сквозь вулканическую лаву в самую сердцевину горы, даже в пещеры-пузыри здесь, в глубине, в самом низу. Устал от монотонного пустого существования, тянущегося в этих вечных, не имеющих возраста Ледниках.

Но не от жизни. Жить ему если и надоело, то не очень. Не совсем.

По крайней мере не настолько, чтобы объявить о своем существовании Фессу, Вольшу, Шайтису или Аркису Прокаженному! Если так уж хочется умереть, есть способы получше. Более того, теперь, когда здесь появились эти беглецы, жизнь будет вовсе не скучной.

Главное — этот Шайтис. Да, если учесть имя, возможно, это его шанс, возможность обрести новое существование. Это была давняя мечта Шайтана, и она до сих пор не увяла. Все вокруг постепенно становилось серым, бесцветным, но она оставалась ясной и яркой. Алой.

Мечта молодости: обновленная мощь, победное возвращение на Темную и Светлую стороны. Растоптать их, потом завоевать другие миры. Вера Шайтана, его убежденность в том, что такие миры существуют, поддерживала его все бесконечные годы изгнания, придавая цель существованию, наполняя его смыслом.

Но хотя мечта и осталась молодой и сочной, мечтатель успел постареть и несколько потускнеть — телом, не разумом. Человечья плоть Шайтана износилась, ее заменили иные субстанции; метаморфическая сущность вампира пополняла телесную нехватку, пока человечье начало не исчезло практически совсем, остались лишь рудиментарные, остаточные следы первоначальной плоти. Но объединенный разум человека и вампира был в сохранности; хотя многое было утрачено, кануло во времени, этот разум накопил огромный запас. Запас знаний и ЗЛА.

Это ЗЛО было бездонным, но Шайтан не был сумасшедшим. Ум и зло вовсе не исключают друг друга, скорее дополняют. Убийце нужны мозги — иначе он не создаст себе умное алиби. Идиот не изобретет атомное оружие.

Зло — это извращенное неприятие добра. В Шайтане оно достигло абсолюта. Его ЗЛО способно было поднести факел к вселенной и потом смотреть на пепел, находя, что он недурен! Он был Тьмой, антагонистом Света, даже, возможно, Первичной Тьмой, противостоявшей Первичному Свету. Вот почему он был отторгнут даже Вамфири. Но разве не помнил он — неведомо откуда взялись эти воспоминания, — что был уже однажды изгнан, когда-то давным-давно?

Кем же? Не Добром ли? Неким милосердным Богом? Не будучи сторонником теистической идеи. Шайтан все же мог допустить нечто в этом роде. Потому что как же ЗЛУ без ДОБРА? И потом...

Он прервал свои размышления. У него было достаточно времени, чтобы обдумать все это. За три с половиной тысячелетия успеваешь обмозговать многие проблемы — от банальных до бесконечно глубоких. Сейчас его больше волновало не прошлое, а будущее. И его будущая участь, вполне возможно, неотделима от участи этого человека, этого создания, которое зовется Шайтис.

В Давние Времена Вамфири давали своим “детям” собственное имя. И сыновья по крови, и яйценосители, и приобщенные к вампиризму — все получали имя своего покровителя. За эти века традиция изменилась, но не особенно.

Например, Фесс Ференц был сыном по крови (рожденным женщиной) Иона Ференца; его мать из Странников умерла, дав жизнь гиганту. Размеры младенца произвели впечатление на отца, и он оставил дитя в живых. Непростительная ошибка! Когда Фесс малость подрос, он убил своего папу, вскрыл тело и пожрал вампирское яйцо. Так что Ион никому его не передал. Замок родителя “естественно” отошел юному Фессу.

В свое время Шайтан породил множество потомков — разными способами; яйцо же свое он передал своему сыну Шайтару, который и сам родил немало вампиров. И потомки Шайтана по крови носили имена Шайтос, Шайлар Мучимый Кошмарами, Шайтаг и тому подобные. И еще среди потомков Шайтара, сына Шайтана, была одна особа, по прозванию Шейлар Шлюха; могли быть и другие с подобными именами, восходящими к первоисточникам. Это все происходило еще до того, как Шайтан был изгнан.

Так что, пожалуй, нет ничего удивительного в появлении теперь, через три с половиной тысячи лет, этого Шайтиса, которого изгнали, как и его предка. Да, такое вполне возможно. Вопрос в другом: прямой ли он потомок? Что ж, кровь — это жизнь, значит, кровь и расскажет.

Да, кровь, несомненно, расскажет.

— Возьмите его кровь, — скомандовал Шайтан своим маленьким слугам, — кто-нибудь, сделайте это. Один раз куснуть, и все. Больше ничего с ним не делать.

Объяснять подробнее было не нужно.

Дремлющий в своем ледяном убежище Шайтис вряд ли почувствовал, как крохотные зубы-иголочки впились в мочку его уха и высосали капельку крови, он едва ли уловил шелест маленьких крыльев, вылетевших из его берлоги, промчавшихся по замерзшему лабиринту ледяного замка, а потом выпорхнувших из этой удивительной скульптуры в мир, навстречу ярким ночным звездам.

А вскоре малютка кожан уже устремился вниз, в потухший кратер, в сернисто-желтые апартаменты Шайтана, и завис там в ожидании дальнейших распоряжений.

— Лети сюда, малыш, — донеслась команда из темного угла. — Я тебя не раздавлю.

Крошечное создание подлетело ближе и, сложив крылья, вцепилось в руку. Вернее в то, что служило существу рукой. Альбинос выплюнул сгусток слюны, в котором мерцала рубиновая бусинка крови.

— Молодец! — похвалил Шайтан. — Теперь лети.

Крошечный кожан поспешил выполнить приказ и упорхнул, оставив хозяина наедине с его каверзными замыслами.

Шайтан как зачарованный долго вглядывался в яркую бусинку. Это была кровь, а кровь — это жизнь. Он ждал с нетерпением, когда вампирская плоть его ладони раскроет крохотный рот и всосет капельку. Таков инстинкт вампира, все произойдет само собой — если это просто кровь человека. Но он напрасно ждал — Шайтис, как и он сам, не был обычным человеком. Да, совсем как он.

И тогда он шепнул, каркнул дрожащим голосом:

— Мой! Плоть от моей плоти!

И тогда капелька задрожала, впиталась в покрытую струпьями ладонь, как будто это была губка.
Глава 3История Ференца

Шайтис спал долго.

Пушистые кожаны хранили его тепло (во всяком случае, не позволяли ему замерзнуть в ледяной берлоге); раны его затягивались, мысли были надежно укрыты, как и сам он. Но вот пришло время проснуться, покинуть убежище. И в этот самый момент его тайна была раскрыта.

— Что? Кто это? — Шайтиса окончательно разбудило невольное восклицание, отдавшееся в его мозгу.

Еще не смолкло эхо, а Шайтис уже был на ногах. Его живое одеяло превратилось в пушистый рой попискивающих снежных хлопьев; мгновение — и живой сугроб взлетел и исчез, всколыхнув воздух шелестом крохотных крыльев. Еще через мгновение боевая рукавица облегала правую руку. Шайтис осторожно выпустил наружу ауру вампира, чтобы обнаружить чужака. Он где-то рядом, раз почувствовал пробуждение Шайтиса.

Шайтис прекрасно владел искусством не выпускать наружу свои мысли во время сна, чтобы никто не мог подслушать его дремы; но в момент перехода от глубокого исцеляющего сна к пробуждению они непроизвольно выплеснулись — вроде зевка. И кто-то был настолько близко, что услышал. Очень близко.

Ментальные щупальца Шайтиса чуть коснулись разума чужака и тут же убрались обратно. Контакт был очень кратким, нельзя было распознать личность, но оба поняли, что рядом кто-то есть.

Шайтис огляделся. Из берлоги был только один выход. Если это ловушка, никуда не денешься. Придется рискнуть.

— Кто здесь? — Он втянул морозный воздух своим носом-хоботком, как у летучей мыши. — Это ты, Фесс, явился за ужином? Или мне пришла пора испачкать мою добрую рукавицу в твоей мерзкой крови и гное, Вольш, ублюдок?

Ответом был вздох удивления в разуме другого вампира:

— Ха! Шайтис! Значит, тебя не сожгли смертоносные лучи Странников?

Аркис Прокаженный! Шайтис сразу узнал его. Он с облегчением выдохнул, проследил с интересом, как его морозное дыхание оседает инеем на лед, и шагнул наружу. На ходу он пощупал свои ребра, поиграл мышцами, несколько раз глубоко вздохнул. Вроде все цело. Да и что это была за травма? Вампирской плоти особенно и не пришлось трудиться. Подумаешь, шишка тут, синяк там.

Аркис ждал его внизу, у ледяных ступеней. Для лорда Вамфири он был слишком коренаст. Ростом чуть больше шести футов, зато в толщину — добрых три! Громадная бочка, а не человек, и сила — немерена. Сейчас он, похоже, чуть похудел. Шайтис двинулся навстречу легким крадущимся шагом; человека удивила бы такая походка — как в засаде, но у вампиров она считалась нормальной.

Мгновение они разглядывали друг дружку.

— Ну что, — сказал Шайтис, — мир? Или ты слишком голоден, чтобы трезво соображать? Скажу откровенно: мне бы пригодился сейчас друг. А ты, как я погляжу... Ха! Мы в одинаковых обстоятельствах. Решай сам. Но я знаю, где еда!

Тот встрепенулся.

— Еда? — Он уставился на Шайтиса, ледяное дыхание облачком вырывалось изо рта.

Аркис просто-напросто оголодал. Шайтис наградил его хмурой ухмылкой, достал из мешка последний мерзлый кусок медвежьего сердца, откусил разом половину и кинул оставшуюся часть Прокаженному. Тот схватил кусок на лету и, повизгивая, запихал в рот.

Отцом Аркиса был Моргис Выпь, а матерью — бездомная бродяжка из Странников. Она была больна проказой и заразила Моргиса. Ужасные струпья покрыли вскоре его тело: первым делом — член, потом — губы, глаза и уши. Болезнь сжигала его, как огонь, она распространялась по его телу так быстро, что вампир в нем не справлялся с лечением. Моргис не смог терпеть эти муки. Он подхватил в охапку свою одалиску-Странницу и с горящей головней в руках прыгнул в выгребную яму, жалобно крича, как выпь, в полном соответствии с прозвищем. Скопившийся в гниющих отбросах метан довершил дело. Так молодой Аркис неожиданно стал лордом и полноправным хозяином превосходного замка. И самое удивительное — Аркис не подхватил заразу у своих родителей, по крайней мере — пока. И скорее всего — никогда не заболеет. С тех пор миновало немало закатов. Хотя звали его все равно — Прокаженный.

Пока Аркис ел, Шайтис рассмотрел его получше.

На приземистом теле Аркиса помещался словно слегка расплющенный череп. Лицо вытянуто вперед, нижняя челюсть — еще дальше. Клыки, как у кабана, торчали, загибаясь над толстой верхней губой. Но в общем обличье было скорее волчье, чем кабанье, особенно если посмотреть на обросшие шерстью длинные заостренные книзу уши. Похоже, среди его предков был кто-то серый. Глаза Аркиса пылали от неутоленной страсти — еды-то было всего ничего, — тем не менее он искоса поглядывал на Шайтиса. Кончив жевать, он пробурчал:

— Ну что ж, лучше, чем ничего. Ты про это и говорил, когда обещал еду?

— Я ничего не обещал, — возразил Шайтис. — Я просто сказал, что знаю, где есть еда. Целая тонна!

— А! — проворчал второй Вамфир, качнув головой. — Летун Вольша, вот ты о чем! Да они же начеку, Вольш и Ференц. Шайтис, это ловушка: стоит приблизиться к их кладовой слишком близко, и ты сам там будешь храниться. Тут рыцарством и не пахнет, друг мой. Мерзлое мясо ни в какое сравнение не идет с теплой плотью, пускающей красный сок. Ну, мне-то и мерзлое бы сгодилось. Короче, я попытался — и проиграл. Они все время поблизости. Я знаю, они охотятся за моей кровью.

— Ну, вы докатились ребята! Охотитесь друг на друга, хуже гиен! — Шайтис вздернул черную колючую бровь. На самом деле он вовсе не был удивлен и знал, что и сам будет жрать падаль. Рыцарство Вамфири — не более чем миф. Да и Аркиса не обидишь “гиеной”.

— Я здесь встретил, Шайтис, уже четыре заката, следующий — пятый, — сказал Прокаженный. — Или четыре восхода? Как я понимаю, здесь это без разницы. Ты говоришь, докатились. Хуже гиен. Слушай, ты покажешь мне что угодно, лишь бы шевелилось, — и я буду охотиться на него! Я сперва ловил летучих мышей, хватал и выдавливал прямо в рот, а потом и мякоть ел. Но они теперь не приближаются ко мне. Они соображают, эти крохи. Я сейчас шел к тому дохлому скукоженному деду, что там, наверху, вмерз в лед. Я решил, что займусь им, когда дойду до ручки. Я и дошел до ручки! Так что не толкуй мне насчет того, на кого мы похожи. Мы все докатились — и ты не лучше других!

Похоже, все-таки Шайтис задел его самолюбие. Надо же! Аркис всегда был туповат. Не иначе как на морозе он стал прозорливее.

— Слушай, Аркис, — буркнул Шайтис, — нас теперь двое, и мы разделили пищу. Это правильно, потому что тут лучше держаться командой. Ты здесь дольше меня и знаешь, где какие могут быть ловушки. Этому опыту цены нет. Та парочка — мерзкий Вольш и бугай Ференц — дважды подумают, прежде чем сунутся к нам, раз мы вместе. Ладно, ты не против, если мы выберемся из этой ледяной раковины и пойдем взглянуть на наш завтрак?

Прокаженный раздраженно подался вперед от нетерпения, и это вызвало бешенство у Шайтиса: он не привык, чтобы приземистые болваны играли с ним на равных.

— Я же тебе сказал, — проворчал Аркис, — они охраняют летуна, и еще как охраняют! Они заправились под завязку, а мы — нет! И ты сам только что напомнил, что Ференц — чертов бугай.

У Шайтиса раздулись ноздри. На мгновение он подумал — не плюнуть ли на этого дурака и его дурацкие рассуждения. Правда, это значит отдать его на милость врагам. А Шайтис рассчитывал приберечь его для себя, на потом. Он, конечно, спрятал эти мысли от Аркиса.

— По-твоему, они и второго летуна охраняют? Или ты думаешь, что я сюда пешком пришел? Что скажешь, Аркис Мордоворот? (Скорее, Аркис Идиот.)

У Аркиса отвисла челюсть.

— Как это? Другой летун? Я его не видел. Правда, я далеко не высовывался, чтобы они меня не засекли. Ну и где он, этот летун?

— Там, куда я его отправил. — Добрый и свежий харч. И он... погоди-ка... — Шайтис послал зверю вопрос: “Ты слышишь меня?” Получив ответ, он понял, что жизнь, хотя и слабо, еще мерцает в нем. — Да, он еще не совсем истек кровью.

— А они — этот большой ушат помоев и Ференц, — они знают про твоего летуна?

— Конечно, иначе мне не понадобилась бы твоя помощь.

— Ха! — воскликнул Аркис. — Я мог бы и сам догадаться. Задарма ничего не бывает. Ну, посуди сам, дружище Аркис. Великий Властитель Шайтис, вот он перед тобой. Ах, будем друзьями, Аркис. Потому что ты мне нужен.

— Быть по сему, — пожал плечами Шайтис. — Я просто спланировал совместное предприятие, которое принесет совместные доходы, только и всего. Причем поровну. А чего бы ты хотел задарма? Что тебя доставят на Светлую сторону, где на закате бродят толпы сладких Странников? — Он повернулся, как бы собираясь уйти. — Тебе никто не мешает голодать дальше.

— Погоди! — Аркис шагнул ближе и спросил миролюбиво: — Что ты предлагаешь?

— Ничего, — ответил Шайтис. — Просто пойти поесть.

— Как это?

Шайтис вздохнул.

— Послушай, я тебя еще раз спрашиваю: могут они, Вольш и Ференц, стеречь сразу обоих летунов?

— Конечно. По человеку на каждого.

— Но нас-то двое!

— А если и они будут вместе?

— Тогда один зверь останется без охраны! Твои мозги раньше неплохо варили. Они что, совсем замерзли, Аркис?

(Немного лести не повредит.)

— Гм-м! — У Прокаженного на секунду мелькнула мысль о лести, потом он зарычал, наставив палец на Шайтиса. — Но если мы нарвемся на Вольша и он будет один, мы убьем его. И я хочу его сердце. Идет?

— Согласен, — ответил Шайтис. — По правде сказать, не думаю, что в нем есть еще что-то съедобное.

— Ха! — фыркнул Аркис. — Ха, ха! Ох, хо-хо-хооо! — Он веселился на свой лад.

“Давай, смейся, — подумал Шайтис, пряча свои мысли, — после Вольша и Фесса все равно придет твой черед, чурбан!” А вслух сказал:

— Теперь прикрывай свои мысли. Выходим во льды...
* * *

Летун Вольша Пинеску промерз насквозь и был твердый, как доска. Аркис все же хотел направиться к нему, но Шайтис остановил его:

— Время слишком дорого, не будем зря тратить его. Ты же видишь, нужно нацепить клыки, чтобы откусить это.

Аркис повернулся и зарычал:

— Это жратва, ясно?

— Да, жратва, — кивнул Шайтис, — зато в полумиле отсюда еще больше жратвы. А еще она красная и течет по жилам. Я умею выращивать зверей, Аркис, у них отличная плоть. Теперь слушай. Ты чувствуешь наших врагов? Нет? Я тоже. Выходит, они сегодня не очень-то охраняют, верно?

Аркис нюхнул морозный воздух.

— Да, меня это беспокоит. Как ты думаешь, куда они подевались?

— Гадать будем, когда набьем брюхо.

Шайтис повернулся и зашагал по голубому мерцающему льду. Аркис заковылял следом. Шайтис оглянулся и кивнул, потом зашагал дальше и хитро ухмыльнулся. Лидер всегда лидер, Шайтис. До чего же просто оказалось снова взять в руки жезл. А сзади Аркис, словно пес по пятам...
* * *

Поднялся ветер.

Пока Шайтис и Аркис, по прозвищу Мордоворот, сидели в пещере, которую Вольш и Фесс вырезали в брюхе Шайтисова летуна, и высасывали едва пульсирующую жидкость из теперь уже бесчувственного зверя, летящие по небу темные тучи скрыли блеск звезд. Налетел короткий буран, и на сверкающий лед легло тонкое пушистое снежное одеяло.

Когда улегся ветер, полусъеденный зверь был уже мертв, артерии и вены смерзлись.

— Горячей еды больше не будет, — заметил Шайтис и высунул голову наружу, чтобы оглядеться. Он посмотрел на цепочку вулканов. Глянул на них еще раз. Потом озабоченно нахмурился. — Аркис, что ты скажешь об этом?

Аркис выпрямился, сыто рыгнул, посмотрел туда, куда показал Шайтис.

— Что? Это? Похоже на вихрь или смерч — наверное, след прошедшего бурана. А с чего это ты увлекся природой, Шайтис?

— Ничего увлекательного я в ней не нахожу. Пока все нормально, во всяком случае. А вот когда я вижу такие ненормальные штуки, тогда очень увлекаюсь. Особенно здесь, в этих краях.

— А что тут ненормального?

— Такого в природе не бывает. Тут без Вамфири не обошлось.

Он продолжал наблюдать заинтересовавшее явление. Крутящийся снежный вихрь свился в приземистый цилиндр высотой двадцать футов и такого же диаметра. Похоже, что-то шевелилось внутри него, как жгутик зародыша в сыром яйце, и все это сооружение двигалось прямо к ним. Оно выплевывало струи снега, которые опадали вниз, не уменьшая основной массы.

Шайтис кивнул; он понял, что это такое.

— Фесс Ференц, — мрачно шепнул он.

— Как Фесс? — Аркис уставился на эту штуку, ее отделяло от них не более ста ярдов снежной равнины. Она замедлила скорость и понемногу начала истончаться. — При чем тут Фесс?

— Это туман вампира, — ответил Шайтис, натягивая боевую рукавицу. — На Темной стороне он бы клубился, вился вокруг него, полз следом. Здесь он смерзается в снег! От Фесса всегда шло много тумана, у него большая масса. Я видел, как однажды на охоте его шлейф окутал целый склон холма.

Они потянулись осязанием к странной туче, прикованной к земле. Да, внутри нее есть нечто живое. Ференц? Это, несомненно, он, только измученный до предела. У него не оставалось сил, чтобы скрыться от них.

— Охо-хо! — завопил Аркис. — Он от нас не уйдет!

— Погоди, надо понять, что с ним случилось, — возразил Шайтис.

— Тут и понимать нечего, разве не ясно? Наверняка он расковырял этот гнойный нарост, вонючку Вольша, ну и сам, конечно, выдохся в битве. Он попался к нам в лапы, и мои лапы не станут церемониться.

В двадцати шагах от них туча притормозила и опала наземь. Перед ними стоял обнаженный Ференц. Не в том смысле, что лишился своего снежного одеяния. Он в самом деле был голый. Аркис глядел на него очумело, а Шайтис воскликнул:

— Что, Фесс, удача порой изменяет, а?

— Похоже на то, — пробасил тот в ответ, и гулкое эхо разнеслось по равнине. Но в голосе его была дрожь, он продрог до костей. Под мышкой у Фесса был сверток с его одеждой. Непонятно. Что-то за этим крылось, и Шайтис должен был узнать, что.

Аркис заметил любопытство Шайтиса.

— Меня это не волнует, — проворчал он. — Я сказал тебе, его надо убить.

— Ты слишком много говоришь, — прошипел Шайтис. — Ты только и думаешь, чем сегодня набить брюхо, а что будет завтра? Я собираюсь прожить как можно дольше и должен все выяснить. Так что уймись, или мы больше не партнеры.

— Вы решили меня прикончить? — Ференц выпрямился и посмотрел на Шайтиса. — Ну что ж, давайте, только не будем тянуть, а то я превращусь в кусок льда.

И он пригнулся, бросив сверток с одеждой. Когти на его лапищах были острые, как бритвы.

— Похоже, перевес на моей стороне. Надо бы сравнять счет, ты тогда изрядно отделал меня. — Фесс ничего не ответил. — Но все же, — продолжал Шайтис, — мы могли бы договориться. Как видишь, у нас с Аркисом теперь команда. Вместе легче уцелеть. Тем не менее, двое против Ледников — это маловато. У троих шансов побольше.

— Очередной фокус? — Ференц не верил своим ушам. На месте Шайтиса он бы убил не задумываясь.

— Никаких фокусов. — Шайтис покачал головой. — Ты не хуже Мордоворота успел узнать эти места. Кровь — это жизнь, и знание — тоже. Я всегда был в этом убежден. Драться друг с другом значит всем погибнуть. А вместе, объединив наши знания и силы, мы имеем шанс уцелеть.

— Продолжай, — сказал Фесс окончательно продрогшим голосом.

— Это все, — пожал плечами Шайтис. — Тебе надо согреться и набить брюхо, а потом расскажешь, почему ты очутился на этом морозе голый, как младенец, и весь в мерзлом тумане. Да, и о том, что случилось с этим мерзким Вольшом, твоим бывшим напарником.

У Ференца не было выбора. Убежать и думать было нечего — они были сыты и легко догнали бы его. Стоять и дальше на морозе значит замерзнуть. Они растопят и съедят его. Оставалось идти вперед и все рассказать. Возможно, с Шайтисом удастся поладить. А вот Аркис — вопрос особый.

Он подошел к телу летуна и, опустившись на колени у разодранного брюха, схватил зубами обрывок артерии. Кровь не шла — или ее всю высосали, или она замерзла ближе к поверхности туши. Тогда Фесс стал рвать мерзлую плоть зубами и торопливо глотать. Лучше это, чем ничего. С набитым ртом он пробурчал:

— Лучше уж было остаться на Темной стороне. По крайней мере, не мучились бы зря — Обитатель быстро покончил бы с нами.

— Все ищешь виноватого? — Шайтис стоял рядом, глядя, как он восстанавливает силы. Аркис присел неподалеку, мрачный, как всегда.

— Мы все виноваты, — с горечью ответил Ференц. — Уж больно мы были самонадеянны, вот и вляпались, как слепцы в болото. Как дураки — думали, что идем убивать, а это было самоубийство. Да, это был твой план, но все с радостью за него ухватились.

Он поднялся с колен и подошел к одежде, лежавшей на льду, развернул ее и стал тщательно счищать снегом грязь. Этого у гиганта было не отнять — он все делал добросовестно. Потом вернулся к туше и разложил одежду на ней — то ли просушить, то ли выморозить.

— Что, какая-нибудь зараза? — удивился Шайтис.

— Вроде того. — Он сморщил и без того кривой хоботок носа. — Эта слизь была когда-то Вольшом! — Он снова набил рот мерзлым мясом и продолжал рассказывать. — Мы с Вольшом заметили, что над центральным вулканом курится дымок. Приглядевшись, увидели, что там на склоне есть большая пещера и в ней что-то такое происходит. Мы рассудили: если там в кратере есть огонь, тепло, нет ничего странного, что там кто-то обосновался. Но кто? Люди? Или, может, изгнанные Вамфири? Мы решили пойти туда, чтобы узнать все. Конечно, мы провели сначала телепатическое обследование, но тот, или то, что обитало в вулкане, держало свои мысли на запоре.

Он оказался дальше, чем мы думали: миль пять до подножья горы, потом еще две мили по склону к вершине. Ближе к кратеру, где скалы становятся обрывистыми, мы и нашли эту пещеру. Из нее-то и шли эти странные посверкивания, которые мы видели издали: словно какие-то зеркала отражают свет звезд. Здешние жители, решили мы. Снежные тролли или что-то в этом роде. В любом случае — мясо.

Там хватало мяса, это так. — Ференц вдруг помрачнел. — Тонны мяса! Но лучше я расскажу по порядку и не буду забегать вперед...

В общем, мы добрались до входа в эту пещеру, он был отвесный и весь покрыт серой — застывшая лава, так я думаю. Но там вряд ли стоило обосновываться: такой же холод, как и везде. Но какая-то жизнь там была, в глубине пещеры, какой-то примитивный разум — ничего опасного. Похоже, что из этой пещеры вел туннель в сердцевину вулкана. А если там было тепло, значит, и жизнь искать надо было именно там.

Короче, мы двинулись вглубь. Туннель изгибался и поворачивал в стороны, там было темно и пахло, как в выгребной яме. Но что значит тьма для Вамфири?

Вольш пошел первым. Он разделся, и на его теле отливали всеми цветами радуги целые созвездья фурункулов, струпьев и прочей мерзости, которую он обожает выращивать на себе.

“Надеюсь, — сказал он, — что любое существо, когда окажется рядом, предпочтет потерять сознание от моего вида и запаха, думая, что это дурной сон”.

Я считал, что в этом есть резон, и потому не возражал, чтобы он шел первым.

Потом... Ах ты, дрянь! — Фесс вскочил на ноги, разглядев маленький белый пушистый комок — альбиноса, который кружил рядом с ними, под навесом из мерзлого мяса. Молниеносным движением он рассек кожана надвое, прямо на лету, и продолжил: — Да, я и забыл об этом: у нас с Вольшом всю дорогу были попутчики. Эти чертовы летучие мыши! Они были повсюду.

— Чем они тебе не угодили? — прервал его Шайтис. — На Темной стороне мы считали их младшими братьями.

— Эти совсем другие, — Фесс покачал своей большой головой. — Они не слушаются.

Шайтис был озадачен: его-то они слушались! Аркис завопил:

— Шут с ними, с летучими мышами! Лучше рассказывай дальше. Я хочу знать.

Ференц более или менее утолил голод. Он натянул свою одежду и поднял температуру тела, чтобы досушить ее. Он был большой умелец по этой части — как и по части тумана. Одеваясь, Фесс продолжал рассказывать:

— Так вот, Вольш шел первым, мы забирались все глубже в эту продырявленную гору. Сказать по правде, мы не думали, что найдем там что-то стоящее. Тем более опасное. И все же меня беспокоил тот как будто примитивный разум, что мы здесь нащупали. Это пахло подделкой. У меня было ощущение, что за моим сознанием кто-то наблюдает, хотя и непонятно кто. И чем дальше мы углублялись в гору, тем сильнее было ощущение, что за нами следят, и очень пристально. Как будто каждый шаг приближал нас к чему-то ужасному, к запланированной кем-то катастрофе. Короче говоря — к засаде!

Аркис оживился.

— Точно! — хрипло проворчал он. — Это то самое, что чувствовал я, когда пытался приблизиться к летуну Вольша, чтобы поесть.

— Вот-вот, — кивнул Фесс без всякой обиды, или делая вид, что не замечает выпада Аркиса в свой адрес. — Что же это было? Страх? Ну, страха, конечно, не было, мы к этому не приучены. Короче, какое-то другое чувство, не слишком приятное. И оно меня не обмануло, как потом выяснилось. Да, и пока мы шли, эти проклятые альбиносы так и кишели вокруг, прямо преследовали нас. Их писк и шныряние настолько меня достали, что я приотстал, чтобы шугануть их как следует. И это, пожалуй, спасло мне жизнь.

Вольш тем временем продолжал продвигаться, но вдруг почувствовал что-то, в тот же момент, что и я. Он даже успел произнести одно слово. Он спросил:

“Что?” Спросить-то спросил, но так и не успел узнать, что на него обрушилось.

— Объясни толком! — Аркис даже дышать перестал от волнения. Шайтиса тоже захватил рассказ Ференца.

Фесс пожал плечами. Он стоял, уже одетый, возле стены плоти, срезал лентами мерзлое мясо с ребер летуна и отправлял в рот.

— Трудно объяснить, — произнес он, помолчав. — Что-то быстрое, огромное. Без тени разума. Это было ужасно! Я видел, что оно сделало с Вольшом, и твердо решил, что мне это не подходит. Никогда и ни от кого я не бегал — разве что от ужасных, разрушающих машин Обитателя, — а тут побежал. И еще как!

Оно было белое. Но это была не здоровая белизна, как у снега, а что-то болезненное, как у выросших в темных пещерах водорослей или поганок. И ноги — мне кажется, очень много ног, — с когтями и перепонками. Тело как у рыбы, голова — тоже, и пасть с чудовищными зубами. А его оружие...

— Как оружие? — подался вперед Аркис. — Ты же сказал, оно безмозглое. А на оружие мозгов хватило?

Ференц глянул на него с отвращением. Он вытянул вперед свои руки с когтями.

— А это не оружие, ты, тупица? Оружие было частью его, как твои кабаньи клыки — часть тебя!

— Да, да, мы поняли, — сказал Шайтис с нетерпением. — Продолжай!

Фесс успокоился и сел поудобнее, но в его широко посаженных глазах на широком взволнованном лице оставалась тревога.

— Это был нож, меч, а может, копье. В острых шипах, точнее крючках, по всей длине. Стоит нанести жертве удар, и она не может освободиться, не выдрав здоровый клок плоти. А на конце этого окованного костью тарана — две дырочки, наподобие ноздрей. Но не для дыхания. — Он умолк.

— А для чего же еще? — не удержался Аркис.

— Чтобы высасывать! — ответил Ференц.

— Эта тварь — вампир, — убежденно заметил Шайтис. — Воин, никем не контролируемый, оставшийся без своего настоящего хозяина. Он наверняка создан каким-то изгнанным лордом Вамфири и пережил хозяина.

Так он сказал, хотя сам думал иначе. Он просто размышлял вслух, не договаривая, чтобы скрыть кое-какие свои мысли.

Фесса это убедило.

— Да, может и так. — Он кивнул. — Он крадется бесшумно и хитер, как лиса. Секунду назад ничего не было — и вдруг он вылетел из бокового туннеля — ух! — быстрее молнии. Он только показался, а Вольш уже получил три удара. Первый удар зацепил и вспорол его гнойники, так что обрызгало и меня, и стены тоннеля. Сколько в нем было гноя — это не передать. Он был как один большой нарыв. Все вокруг залило этой мерзостью, моя одежда буквально пропиталась ею. Вольша завертело, и он не успел остановиться, как получил второй удар: голову почти снесло. И тут же — третий, прямо в сердце. Тварь пригвоздила его к стене и начала высасывать кровь, качать, что твой насос. А пока Вольш висел, как тряпка, пронзенный этим копьем, тварь скосила на меня свои блюдца, приглядывалась. Я понял, что я — следующий. Тогда я повернулся и побежал.

Фесса передернуло, к удивлению Шайтиса.

— И ты не попытался спасти его? — Аркис ехидно ухмыльнулся, как бы сомневаясь в мужестве Фесса. Это было с его стороны как минимум неосторожно.

Но Фесс не заметил насмешку.

— Я же сказал, с ним было покончено. Ты соображаешь? Из него столько вылилось мерзости, голова почти отвалилась, и этот сифон — он же выкачал его почти досуха! Спасти его! А меня? Ты бы видел, Мордоворот, это чудище. Тут сам Леек Проглот — не знаю, какие черти его теперь жарят, — не стал бы раздумывать. Нет, я дал деру.

Я мчался со всех ног по длиннющему тоннелю и слышал, как эта погань сопит и пускает слюни, высасывая последнее из Вольша. Даже когда я вывалился наружу, на свежий воздух, я слышал громкое чавканье. Тут я, признаюсь, запаниковал, призвал свой туман и припустил вниз по склону к ледяной равнине. Мне пришлось раздеться, потому что пропитавший одежду гной Вольша был ядовитым, а потом я не мешкая помчался сюда... и напоролся на вас. Вот и вся история.

Аркис и Шайтис поднялись на ноги, и оба какое-то время задумчиво смотрели на Фесса. Шайтис упрятал свои мысли (впрочем, в них не было ничего зловредного в отношении остальных); но Мордоворот не очень был доволен новой расстановкой сил и не собирался так легко отпускать с крючка Ференца.

— Гляди, как все переменилось, — сказал наконец Прокаженный, — я тут подыхал с голоду — да, подыхал и не знал, выживу ли, а ты и этот вонючий бурдюк, вы диктовали свои условия. Зато теперь... теперь ты — один, против меня и лорда Шайтиса.

— Все верно, — Фесс, встал и, потягиваясь, завел за голову руки с могучими когтями. — И знаешь, это меня удивляет. Что нашел в тебе лорд Шайтис? На мой взгляд, пользы от тебя столько же, сколько было от этой бочки помоев, Вольша Пинеску! А теперь послушай! Я тут наслушался оскорблений и намеков, пока рассказывал свою историю. Да, я тогда замерз и чертовски хотел жрать, а пока набиваешь желудок, можно многое пропустить мимо ушей. Но сейчас-то я сыт и больше не мерзну. Так что тебе лучше помалкивать, Мордоворот, иначе с тобой случится то, что обещает твое имя, а то и похуже.

— Вот именно, — поддакнул Шайтис и встал между ними. — Ну все, хватит. Вам что, непонятно, что у нас в этих Ледниках хватает забот и поважнее, чем хватать друг друга за глотки? — Он схватил их за руки и опустился вниз, заставляя их сесть рядом. — Что еще вы знаете об этих краях, об их секретах? Черт возьми, я тут новичок, а вы уже много чего повидали. Чем раньше я узнаю все, что известно вам, тем скорее мы сможем что-то предпринять.

Шайтис переводил взгляд с одного на другого и наконец остановил его на темном и искаженном злобой лице Аркиса, его полных губах и желтых клыках.

— Ну, Аркис? — сказал он. — У тебя, конечно, было меньше возможностей, чем у Фесса, но все же тебе удалось исследовать несколько ледяных замков. Вот Ференц нам сейчас рассказал свою историю, про этот кошмар в пещерах вулкана, а теперь пора послушать твою историю про эти ледяные гнезда. Что ты разузнал про древних изгнанников, закованных в лед лордов Вамфири?

Аркис хмуро глянул на него.

— Ты хочешь послушать об этих замороженных?

— Чем скорее, тем лучше.

Аркис пожал плечами, не проявляя энтузиазма.

— Как пожелаешь. Значит, все, что я видел, делал, обнаружил? Это не такая уж долгая история, можешь мне поверить.

— Ты начинай, — сказал Шайтис, — а мы потом разберемся.

Аркис снова пожал плечами.

— Будь по-твоему, — согласился он.
Глава 4Властители, скованные льдом

— Не я один понял, — начал Аркис, — что пора уносить ноги, когда мы продули битву за сады. Этот Обитатель со своим отцом, которого принесло к нам прямо из Адовых Краев, разобрал по косточкам все наше войско, порушил наши древние утесы, разорил наши замки покруче любого вампира. Вамфири пали, так что только полные дурни могли захотеть остаться там среди развалин и дожидаться, пока эти дьяволы разъярятся еще больше и камня на камне не оставят от Темной стороны.

Ну, ты сам знаешь, у нас это издавна ведется: проигравший может покинуть свои края и отправиться к Ледникам. Так что, когда битва поутихла, все, кто выжил и имел своего летуна, не стали долго ждать и двинули сюда. И я в том числе.

Со мной были Горам и Беларт Ларгази, мои рабы, бывшие Странники. Они братья-близняшки, и такие ретивые: каждый думал, что уж он-то точно получит от меня яйцо вампира. Мы отправились на развалины моего замка и расчистили вход в секретный подвал — я там припрятал одного боевого зверя и одного летуна, на крайний случай, как раз такой, как эта битва с Обитателем. Оседлав этих зверей (себе я взял боевого, у него скверный нрав, натренирован специально по моему вкусу), мы покинули пепелище и двинули на север. Вообще-то не совсем на север, чуть западнее, но не в этом суть. Крыша мира, она и есть крыша мира.

Стоянку в пути только раз делали: увидали во льдах мелкое озерцо, в котором плавали здоровущие голубые рыбины. Мы там подкрепились и дальше двинули. Но вышло так, что не слишком далеко. Летун с моими рабами скоро совсем выдохся — два седока, как ни крути, — пошел резко вниз и плюхнулся с ними в воду у самого берега какого-то моря, не очень большого.

Я опустился неподалеку на кромку льда и послал своего крылатого к близнецам. Мой зверь свесил вниз свои ноги, чтобы они ухватились и перебрались на берег. Мы малость огляделись — место того, странное. На снегу тут и там лопались пузыри горячей воды, снег от них пожелтел. От этих горячих гейзеров получились бассейны теплой воды. Берег как пеной облеплен, а в эту пену то и дело кидаются птицы за добычей, потому как мелкие рыбешки приплывают сюда на нерест и мечут икру. Да, странное место. Пока мои подручные сушились, я поискал подходящую площадку и приказал своему зверю опуститься на поверхность ледника, она наклонно уходила в море. Мой крылатый тоже изрядно устал, да и спасение близнецов, барахтавшихся в воде, сил ему не прибавило. Эти боевые звери должны убивать, и, если им долго не удается добыть красного мяса, они начинают чахнуть. И тут я спросил себя: кто больше пригодится в этих Ледниках — пара сварливых и прожорливых рабов или могучий воин? Ха! Нет вопросов.

Мне пришло на ум схватить одного из них и на месте скормить моему зверю. Но тут-то... ладно, признаю, недооценил я этих честолюбцев. Они раскинули мозгами и поняли то же, что и я, — что от зверя мне проку больше, чем от них. И они, понятное дело, умотали подальше и забились в какую-то ледяную расщелину, откуда было никак их не выкурить — ни посулами, ни угрозами. Подлые собаки! Отлично, пускай замерзнут. Пускай подохнут с голоду, оба.

Я оседлал зверя и шпорами послал его вперед по скользкому льду, под уклон в сторону моря. Наконец он, разбежавшись, подпрыгнул и взлетел — в последнюю секунду, у самой кромки льда. Он летел так низко, что до меня долетали соленые брызги. Ну, так или иначе, я был в воздухе.

Зверя своего я развернул в сторону суши и поднял повыше. Мои беглые высунулись из укрытия, когда я пролетал над ними, и посмотрели вверх. Я помахал рукой этим подлым предателям и направился к цепочке горных пиков, над которыми в небе то разгорались, то угасали сполохи северной зари. К той самой гряде, что мы сейчас видим, с вулканом посередине, где в пещерах живет Ференцово чудище с костяным тараном. Да, к ней я и полетел, к этой гряде.

То, что нам тут Фесс рассказал про гибель Вольша, — думаю, так все и было, потому что мой бедняга-зверь тоже погиб, напоровшись на что-то странное. Не эта ли проклятая тварь прикончила Вольша и моего несчастного зверя?

Я расскажу, что сам видел. Летун мой тогда устал прямо до смерти; ну, не совсем до смерти, вы же знаете, боевой зверь — тварь выносливая, от усталости не умрет, но он был почти на пределе, тяжело пыхтел и жаловался. Я стал высматривать место для посадки. Натеки лавы на склоне центрального вулкана, гладкие и ровные, годились для взлета моего зверя, если он вообще сумеет еще взлететь.

С посадкой он не справился, грохнулся на лаву и меня сбросил. Его грудная броня от удара треснула, одно крыло смялось, о зазубрины лавы он разодрал на морде входное отверстие своего канала для реактивной тяги. Из него вытекла чуть не бочка крови, пока вампир успел затянуть самые большие раны. Сам я легко отделался и не обратил внимание на царапины, но здорово разозлился и стал орать на зверя, пинать его ногами. Наконец он тоже рассвирепел, зарычал и плюнул в меня. Пришлось успокоить эту тварь; потом я помог ему доковылять до входа в ближайшую пещеру, точь-в-точь как та, а может, впрямь та самая, где живет Ференцово кровавое чудище. Потому что эта пещера тоже была выходом туннеля, который когда-то проплавила горячая лава, вырвавшись из нутра вулкана. Надо было сперва все там разведать, но тогда меня ничего не насторожило.

Меня разбирало любопытство насчет этих сверкающих ледяных замков, которые я приметил, когда мы подлетали к вулкану: вы же видели, они точь-в-точь наши утесы, только изо льда; поэтому я велел зверю подлечиться, а сам спустился по склону и потом по этой ледяной равнине в сторону замков. И я вам скажу, обнаружил там диковинные, прямо скажем, страшненькие вещи. Они покоились, запечатанные в сердцевине своих сверкающих замков, вмороженные в глыбу льда — лорды, некогда изгнанные в эти края. Которые погибли, их раздавило или разодрало при подвижке льдов, другие — их тоже немало — сдались, не приняли ледяного сна; прочие были целы и дремали в толще льда, крепкого, как железо. Их вампирский метаболизм был такой замедленный, что сперва казалось — века совсем не изменили их; но это только казалось: их медленные сны почти завяли — тусклые отголоски прежней жизни, старых времен, когда первые Вамфири жили на Темной стороне в своих замках-кручах и не могли поделить территории.

И все же они, эти бывшие лорды, умирали; медленно-медленно, но умирали: А как еще: ведь кровь — это жизнь, а у них веками кроме льда ничего не было.

— Не все! — прервал его Фесс Ференц. — Многие — да. Но мы с Вольшом, когда осматривали эти замки, нашли одного, который сумел добыть кровь.

Шайтис посмотрел на него, потом — на Аркиса.

— Кто-нибудь из вас способен объяснить это?

— Я так понял, — Аркис пожал плечами, — Ференц говорит о тех ледяных тронах, что взломаны и пусты. Да, я повстречал немало башен, в которые кто-то вломился — по правде говоря, чертовски много — и вытащил беспомощные замерзшие мумии из коконов. Ну, а кто, зачем... для чего?..

Мрачный гигант Ференц подался вперед, наклонив неуклюжую голову, и снова вмешался.

— Я думал об этом, кое-какие догадки есть. Могу поделиться.

Аркис опять пожал плечами:

— Если ты что-то уразумел, давай говори.

— Да, расскажи нам, — поддержал его Шайтис.

Ференц кивнул.

— Вы, наверное, заметили, что всего этих замков штук пятьдесят-шестьдесят и они концентрическими кругами располагаются вокруг потухшего центрального вулкана. Только потух ли он? Почему же тогда слабый дымок до сих пор вьется над древним кратером, скованным льдами? Вдобавок мы знаем — лично я даже слишком хорошо, — что там, по крайней мере, один туннель охраняется бронированным чудовищем. И что же он сторожит? Или кого?

Пауза затянулась.

— Не томи душу, Фесс, — сказал Шайтис, — ты заинтриговал нас.

— В самом деле? — Ференц, похоже, был доволен, услышав это. Он стал, не торопясь, громко щелкать когтями, одним за другим. — Заинтриговал вас? Выходит, Шайтис, что из тех, кто уцелел после Обитателя, не только ты умеешь соображать, а?

Шайтис хмыкнул себе под закрученный хоботком нос и покачал головой.

— Не будем торопиться с выводами. Давай-ка дослушаем тебя до конца.

— Отлично, — ответил Ференц. — Расскажу, что я видел и какие сделал выводы. Мы с этим мерзким гнойным бурдюком, Вольшом Пинеску, исследовали ледяные замки внутреннего кольца и обнаружили, что они разграблены все до одного! Если к этому добавить, что на Вольша напала кровавая тварь, которая высосала его досуха, по-моему, нетрудно сложить два и два и получить довольно точную картину того, что произошло.

Я так думаю, что когда-то очень давно сюда прибыл изгнанный лорд и обосновался в лавовых туннелях и пещерах потухшего вулкана. Потом, когда в последующие века здесь появлялись новые вампиры, хозяин вулкана (или хозяйка) сражался с ними, чтобы не дать захватить “удобства”: там, я думаю, сохранилось остаточное тепло. Когда же проигравшие вампиры сдавались на милость холоду и застывали в вечной дреме, этот ушлый хозяин вулкана выходил и грабил ледяные чертоги, чтобы высосать жизнь из стылой плоти. По сути, ледяные замки — его кладовая!

— Ух ты! — хлопнул себя по бедру Аркис. — Теперь все ясно.

Ференц кивнул громадной карикатурной головой:

— Согласны с моими выводами?

— По-моему, иначе это все не объяснить, — ответил Аркис. — Что скажешь, Шайтис?

Шайтис насмешливо поглядел на него.

— Что скажу? Ты как флюгер, Аркис: то туда тебя повернет, то сюда. Сперва ты готов был убить Ференца, теперь соглашаешься с каждым его словом. Тебя что, так легко сбить с толку?

Прокаженный сердито уставился на него.

— Что же я, не могу распознать правду? — ответил он. — Когда дело говорят? Я же не дурак, и то, как Ференц все объяснил, считаю правильным. Твои призывы объединиться и прекратить свары — тоже. Чем ты опять недоволен, Шайтис? Я-то думал, ты хочешь, чтобы мы были друзьями.

— Это там, — согласился Шайтис. — Просто мне не нравится, когда кто-то всегда готов переметнуться, и хватит об этом. Давай лучше послушаем конец твоей истории. Последнее, что мы слышали, это как ты велел израненному зверю остаться залечивать раны в пещере на склоне вулкана, а сам спустился на равнину — обследовать ледовые замки.

— Так и было, — согласился Аркис. — Там было все, как рассказывает Ференц; троны в толще льда, но коконы все расколоты и пусты, как пчелиные соты, из которых откачали мед. Вот так. А в тех ледовых замках, что стояли дальше от вулкана, тоже были следы разграбления, но там, где лед был слишком толстый, эти скрюченные мумии никто не тронул. Мне, само собой, тоже не удалось там ничем поживиться.

Я вконец притомился от этого унылого похода. Хотелось жрать, но древние кладовые были запечатаны крепко. Летучая мелочь, эти альбиносы, стали меня бояться, и мне не удавалось наловить их, чтобы раздавить в ладонях. Мои беглые рабы Ларгази, наверное, уже на полпути сюда, если уцелели. Они, думаю, тоже отощают и не сумеют от меня удрать. Да, это была мысль. Короче, мне пора было вернуться к боевому зверю, взглянуть, как у него дела. Ну, я и пошел назад к пещере, где он отлеживался.

Проклятье, его там не было! Одни мелкие ошметки, больше ничего.

— Так и есть, эта сосущая тварь, — кивнул Ференц. — Тварь, у которой костяное рыло, как полое копье.

— Нет, мне неясно, — возразил Шайтис. — Одно дело, когда тварь без мозгов убивает и высасывает человека или даже боевого зверя, другое дело — разодрать его на мелкие части и утащить прочь.

Ференц лишь пожал плечами.

— Это Ледники, — заметил он. — Тут живут странные твари, и у них свои привычки, а еды здесь мало. Посуди сам: думал ли ты дома, на Темной стороне, что будешь мечтать, как бы пожевать резиновые жилы летуна? Когда кладовые были набиты трогами, а за горной грядой бродили Странники? Да ни за что! А здесь? Ха! Мы быстро переучились. Да, мы живо спустились с небес на землю. Что же тогда говорить о существе, которое, может быть, всегда жило здесь? Допустим, эта мерзкая кровавая тварь охотится только для себя. Тогда у нее наверняка где-то есть хранилище припасов. Ну, а если для хозяина? — Он встал опять и пожал плечами. — Вполне возможно, что он-то и разрубил боевого зверя Аркиса, после чего куда-то утащил части туши.

А Шайтис, тщательно экранируя свои мысли, подумал: “Да, Фесс, ты прав, именно хозяин! Хозяин зла — даже источник зла — в образе не имеющего возраста лорда Вамфири; наверняка один из первых лордов. Темный лорд Шайтан! Шайтан Нерожденный! Шайтан Падший!”

— Что скажешь, Шайтис? — спросил Аркис Прокаженный. — Думаешь, Ференц дело говорит? И что мы предпримем?

— В этом, пожалуй, есть смысл, — осторожно ответил Шайтис. И добавил про себя: “Да, он попал в точку, этот урод! Но он пробыл здесь дольше, чем я. Не думаю, что в гиганте вдруг проснулся дремавший ум, просто у него было время ощутить влияние Шайтана на деле. Почувствовать этот древний взгляд, наблюдающий сквозь розовые глазницы мириад крохотных альбиносов!”

— Что скажешь, Шайтис? — повторил слова Аркиса Ференц. — Что дальше? У тебя есть какой-нибудь план?

“План? Действительно, какой у меня план? Побольше узнать о Шайтане, отыскать его, понять, с какой стати он позволил своим альбиносам спасти меня от холода; но главное — разобраться в этом странном родстве, почему меня так тянет к существу, о котором я никогда раньше ничего не слышал, кроме смутных мифов и легенд”.

Но вслух он сказал:

— План? Конечно. — Он призвал на помощь свой холодный рассудок и, повинуясь внезапному импульсу тут же без особых усилий разработал план действий, который, надо думать, устроит его компаньонов-вампиров, а еще больше — самого Шайтиса.

— Для начала надо отрезать побольше мяса от этого летуна, — сказал он, — сколько сможем унести. Потом двинемся к этому вулкану, а по пути я хочу с вашей помощью осмотреть замерзших лордов. Пока что я видел только одного (“Керла Люгоца, — подумал он, — того, который был изгнан вместе с Шайтаном на заре эпохи Вамфири”), а этого явно не хватает, чтобы прийти к какому-то мнению. И еще, покажите мне эти разграбленные гнезда в угловых башнях ледяных замков, тех, что во внутреннем кольце. Для начала займемся всем этим. — И про себя: “А я тем временем придумаю, что делать дальше”.

— И это весь твой план? — Аркис был озадачен. — Набрать мяса побольше и идти пялиться на горстку скрюченных древних замороженных лордов? На разграбленные пустые могилы древних вампиров, о которых можно только гадать?!

— Это попутно, — сказал Шайтис. — Мы ведь направляемся к центральному вулкану.

— А потом? — спросил Ференц.

— Думаю, мы отыщем и убьем того, кто там обитает, — ответил Шайтис, — чтобы нам достались его секреты, его звери и владения. И кто знает, вдруг мы что-то узнаем о том, как выбраться из этих дурацких бесплодных и пустых краев?

Ференц кивнул утвердительно в знак согласия уродливой головой.

— Это по мне. Отлично, так и сделаем.

Он начал срезать полоски мяса с дугообразных ребер летуна и набивать ими карманы. Аркис последовал его примеру, продолжая ворчать.

— Мясо! Кто против мяса? — бормотал он. — Только это ведь всего лишь мерзлая плоть летуна. Тьфу! Разве не кровь всегда считалась жизнью?

Шайтис задумчиво пощелкал пальцами и вдруг встрепенулся:

— Ну да! Я чувствовал, что что-то упустил! Скажи-ка, Мордоворот, а что с твоими рабами, братьями Ларгази? Они тоже двинулись за тобой следом на восток, из тех мест, где были пузыри от гейзеров и горячая вода? Им удалось выжить или они погибли в дороге?

— Погибли, это точно. — Аркис довольно ухмыльнулся, поблескивая свиными клыками. — Только не по дороге. Они добрались сюда, я нашел их в самом западном ледяном замке, чуть живых от голода и холода. Да уж, они у меня в ногах валялись, умоляли простить. А что же я? Простил? Конечно! Я завопил: “Горам! Беларт! Мои верные рабы! Мои любимые вассалы! Вы вернулись! Идите, обнимите своего хозяина”. Они бросились меня обнимать. Я тоже обнял их — за шеи. И задушил!

Шайтис вздохнул и глянул на него с неудовольствием.

— Ты сожрал обоих? Сразу? А о завтрашнем дне не подумал?

Аркис пожал плечами, заканчивая набивать мясом карманы.

— Я замерз и был без жратвы более двух полярных ночей. А кровь братьев была горячей и сытной. Не знаю, может, и нужно было одного из них приберечь, а может, и нет. Сразу после этого появились Фесс и Вольш. По крайней мере, не пришлось переживать, что один из моих рабов достался другим. Тела я спрятал во льду, но их судьба была такой же, как и у моего боевого зверя: пока я обследовал ледяные замки, кто-то стащил трупы.

Шайтис сощурил глаза и поглядел на Ференца. Тот затряс головой:

— Не я. — Он поспешил отвергнуть невысказанное обвинение. Это не я и не Вольш. Мы ничего не знали об этих телах. А если бы знали, возможно, все сложилось бы иначе. — Гигант выбрался из-под выеденного бока летуна и выпрямился во весь рост в свете сверкающих звезд и разгоравшейся зари. — Ну, все готовы?

Шайтис и Аркис встали рядом; все трое повернули головы к покрытому льдом конусу. Между троицей вампиров и потухшим вулканом на ледяной равнине высился замок изо льда, наросшего (сколько веков назад?) вокруг горы выплеснутой вулканом лавы.

В самом деле, разве они не готовы? Шайтис окинул взглядом холодные просторы, посмотрел в алые глаза компаньонов и наконец кивнул.

— Да, можно двигаться. Пора взглянуть, как выглядят эти промерзшие за века изгнанники.

И вампиры-соратники (надолго ли?) — двинулись через заснеженные просторы навстречу искрящимся гротам, причудливым уступам и зубчатым стенам ледяного замка, которые вырастали по мере приближения к ним. А посреди сказочного великолепия замков тупо вздымался конус “отставного” вулкана, хмуро выплевывавшего струйку дыма в усеянное алмазами небо.

Обман зрения? Вполне возможно. Но Шайтис так не думал.
* * *

Шайтис вскоре обнаружил, что ледяные замки по разительно походят один на другой. Вон тот, например, ничуть не отличался от промерзшего насквозь и звеневшего на ветру склепа, где покоился Керл Люгоц, разве только тем, что в этой ледяной скорлупе лежал совсем другой скрюченный лорд. Тоже, впрочем, давным-давно и бесповоротно мертвый, кем бы он ни был при жизни, века назад. Промерзшая насквозь мумия, вытолкнутая из жизни голодом и неотвратимым холодом, высосавшими из нее все жизненные соки. Здесь от вампира уже не осталось ничего — одна пустая оболочка, напоминавшая миру, что когда-то он существовал.

Шайтис думал о том, кем он был, глядя на скрюченное тело сквозь мутноватую зыбь ледяного кокона. Как ни гадай, а мертв он был наверняка, иначе и Аркис, и Ференц прочитали бы его мысли и разгадали тайну, которую Шайтис предпочитал скрывать от них например, почему он покоился теперь на речном ледяном троне, опираясь на локоть и вытянув изогнутую, словно коготь, руку, как бы защищаясь от неотвратимой злой угрозы. Время погасило алый блеск его выцветших глаз, но не стерло печать невыразимого ужаса. Да, даже этот древний Вамфир был смертельно напуган — кем-то или чем-то, что стояло когда то на том самом же месте, что и Шайтис.

— А что ты скажешь об этом?

Шайтис подпрыгнул от неожиданности, когда низкий скрежещущий голос Ференца, усиленный эхом, нарушил тишину. Он посмотрел в том направлении, куда указывала когтистая рука гиганта, и увидел не замеченное прежде аккуратное круглое отверстие в толще льда. Оно имело в диаметре семь или восемь дюймов и походило на серебристую стрелу, указывавшую прямо на останки Вамфира, покоящиеся на ажурном сиденье.

— Дыра? — нахмурился Шайтис.

— Точно, — кивнул Ференц. — Совсем как ход, который проделал бы в земле гигантский червь — Он встал на колени и сунул в дыру руку, до самого плеча. Потом вытащил ее и заметил: — Она смотрит прямо ему в сердце!

— Тут есть еще такая же, — окликнул их Аркис, скрытый изгибом ледяной глыбы. — Разрази меня гром, если их не высверлили. Глядите, тут внизу полно ледяной стружки.

“Мои туповатые друзья научились все подмечать из-за тех небольших лишений, которые им тут пришлось перенести”, — подумал Шайтис. Он приблизился к Аркису, следуя вдоль изгиба ледяного кокона, и стал осматривать новые дыры — вернее, вновь открытые. Похоже, они были сделаны сотни лет назад. Эти безупречно круглые отверстия, подобно тому, что обследовал Ференц, были нацелены точно в сердце замороженных тел.

Шайтис припомнил, как ему недавно довелось побывать в поселении, что лежит сразу за горной грядой, отделяющей Темную сторону от Светлой; там была стоянка бродячего племени зганов, кузнецов. Это они придумали и изготовляли для Вамфири их наводящие ужас боевые рукавицы. Шайтис наблюдал тогда за живописными позами Странников, занятых розливом расплавленного металла, который тек по наклонным глиняным желобкам и канавкам, вырытым в земле, и вливался в формы через специальные отверстия-литники. Но только здесь круглые ходы в толще льда наклонно подымались к сердцу Вамфири... Шайтис вздрогнул; то, что он увидел, а в особенности — домыслил, было отвратительно и чудовищно.

Да, во всем, что здесь происходило, было нечто такое, что далее вампирье сердце Шайтиса дрогнуло и сжалось от нахлынувшего ужаса, подобного ужасу Судного дня. И тут Фесс Ференц прервал его раздумья, выразив мысли вслух:

— Мы с бородавчатым поганцем Вольшом видели такие же дыры, но только лед был потоньше и отверстия доходили до сердцевины. Все, что там оставалось, — малая грудка кожи да костей.

— Что? — хмуро глянул на него Шайтис.

— Да, — кивнул Ференц, — словно их высосали через эти скважины, тех, кто обитал или дремал в этих ледяных колыбелях. Осталось лишь то, что было слишком твердым.

Так же думал и Шайтис.

— Но как? — прошептал он. — Как это возможно, ведь они были замороженными? Я не понимаю, как можно вытащить твердое от мороза тело через отверстие, в которое не пройдет и голова?

— Не представляю, — пожал плечами Фесс. — Но мне кажется, это и напугало старика. Я даже думаю, что от страха он и умер.

Приблизившись к вулкану еще на милю, они вошли в один из ледяных замков внутреннего кольца.

— В этом мы еще не были, — заметил Ференц, — можно держать пари на то, что мы там найдем — ведь он почти рядом с вулканом.

— А именно? — глянул на него Шайтис.

— Там будет пусто. Ошметки плоти и дыра в ледяном коконе, через которую был высосан очередной древний лорд.

И он оказался прав. Добравшись до трона из черной лавы наверху, они увидели, что он пуст, а от ледяной оболочки осталась лишь груда ледяных черепков. Там и сям можно было найти ошметки плоти, такие древние, что они рассыпались от прикосновения. Это было все.

Шайтис опустился на колени и стал внимательно изучать сколотый край основания ледяного яйца. Он вскоре нашел то, что искал: желобки, оставшиеся от множества высверленных отверстий; сколотые края казались зубчатыми. Эти канавки устремлялись к углублению в лаве. Шайтис поглядел на Фесса и Аркиса и хмуро кивнул.

— Тот, кто сотворил этот кошмар, мог высосать этого неведомого лорда, как желток из яйца. Но тут лед был тонок, и он сделал по-другому. Он насверлил по всему кругу отверстия, а потом вскрыл ледяной купол и расколотил его.

— Я не ослышался? — переспросил Фесс. — Ты сказал “этот кошмар”?

Шайтис поглядел на него, потом на Аркиса.

— Я Вамфир, — прорычал он низким голосом. — Вы хорошо меня знаете. Меня никак не назовешь жалостливым. Я горжусь и своей мощью, и яростью, и неуемной похотью, и прожорливостью. Но тот, кто сделал это, даже если он и был вампиром, меня ужасает. Весь кошмар в том, что он не делает этого открыто, а таится, скрывая свои намерения, как подосланный убийца. О да, я — Вамфир! И если мне не удастся выбраться из Ледников, я тоже буду измышлять разные способы прокормиться и защитить свое жилище. И я тоже буду скрытным, неуловимым и злобным, если потребуется. Но разве вы еще не поняли? Кто-то уже проделал псе это до нас. Это чья-то охотничья территория, и жертвы — сами Вамфири! Это и есть тот кошмар, о котором я говорил. Тут даже воздух дышит злом. Более того, мне кажется, что это — зло ради зла!

Шайтис опомнился. Он готов был откусить собственный язык. Но что толку! Он уже сказал — или намекнул — слишком много. Но его так давила атмосфера этого места и настолько были взвинчены нервы, что он не мог себе представить, чтобы кто-то не ощущал того же, что и он.

Аркис слушал Шайтиса с открытым ртом. Наконец он захлопнул его и пробурчал:

— Ха! Речи тебе всегда удавались, Шайтис. Я ведь, скажу тебе, тоже что-то эдакое чую в этих краях, как-то они давят. Мне стало прямо не по себе, когда я набрел на эти ступени в крови и увидел обломки панциря моего боевого зверя там, наверху, в пещере; да и потом, когда я увидел, что пропали тела моих рабов Ларгази, — тоже. Тела были хоть куда, даром что без крови, и я их хорошо спрятал во льду. Такие дурацкие мысли от всего этого появляются, словно за тобой кто-то наблюдает и каждый шаг видит, как будто он прямо в мозгу твоем сидит. Или, может, у этих ледяных замков есть глаза и уши?

Следом высказался и Ференц:

— Не буду отрицать, я тоже почувствовал что-то таинственное в этих краях. Мне кажется, это не более чем духи, останки былого, выпавшее в осадок время. Эхо того, что ушло навсегда. Сами видите: здесь не встретишь следов недавних событий. Абсолютно никаких. Что бы здесь ни произошло, все это было давно, очень давно.

— А мой боевой зверь? — фыркнул Аркис. — А близнецы Ларгази?

Фесс пожал плечами:

— Какой-то вороватый ледовый зверь украл их. Может быть, он сродни той бледной погани с костяным рылом.

Шайтис стряхнул с себя подавленность и хмурь, которая внезапно окутала его, ощутимая, как зловещая вязкая пелена тумана. Ференц был прав лишь отчасти, но его ответ устраивал Шайтиса, его устраивало, чтобы они оба так думали. Он счел уместным добавить:

— Но тогда, раз тут нет, во всяком случае, больше нет никакого коварного разума, какой нам смысл идти к этому вулкану?

Снова Фесс пожал плечами.

— Лучше все же убедиться, верно? — сказал он. — И потом, если этот коварный разум тут действовал, пусть и очень давно, могут ведь остаться какие-то из его приспособлений где-то в глубинах этих туннелей. Ясно одно: чтобы узнать, как обстоит все на самом деле, нужно пойти и разобраться.

— Тогда пошли? — нетерпеливо предложил Аркис.

— Я за то, чтобы сперва поспать, — возразил Шайтис. — По крайней мере, я сегодня более чем достаточно был на ногах, так что благодарю покорно. Предпочитаю отправляться к вулкану со свежими силами и полным брюхом. Да и потом, скоро разгорится утренняя заря. Это будет добрая примета, пусть небеса осветят наш путь.

— Я-то не против, Шайтис, — проворчал Ференц, — но где тут улечься?

— А тут чем плохо? — ответил Шайтис. — Каждый отыщет себе грот, но так, чтобы можно было докричаться в случае нужды.

— Годится, — кивнул Аркис.

Они разбрелись, каждый нашел себе в ледяных чертогах углубление или нишу, так, чтобы никто не мог подобраться незамеченным, и все улеглись спать.

Шайтис хотел было опять позвать теплое живое одеяло из альбиносов, но потом передумал, Фесс и Аркис могут удивиться, почему летучие мыши слушаются лишь его. В самом деле, почему? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Во всяком случае, сейчас.

Он завернулся в свой черный плащ из меха летучих мышей и погрыз кусок мяса своего летуна. Оно было не слишком вкусным, но голод утоляло. Оставив открытым один глаз и посматривая в сторону Аркиса и Фесса, он вздохнул: “Ладно, еще придет время настоящей еды!”

Да, Фесс и Аркис. Добрая жратва. Наверняка они думают точно так же о нем.

Он свернулся клубком и задышал глубже. Алый глаз медленно вращался, осматривая пещеру. Сны стали наплывать на него...
Глава 5Кровная связь

Шайтис, лорд Вамфири, спал, погруженный в волшебные грезы. Как часто бывает во сне, его видения были сотканы из обрывков отдельных сцен, которые иногда поддавались объяснению, а иногда — нет. Хотя, пожалуй, все они отражали одно — просыпающееся честолюбие Шайтиса. Фантазии сами по себе всплывали из темных глубин подсознания Шайтиса, превращаясь в живые конкретные сцены.

Вот Шайтис дает парадный прием. Это момент его триумфа, его славы. Леди Карен, обнаженная, стоит между его бедрами на коленях, лаская его, время от времени прижимая разгоряченную плоть к своим прохладным грудям. Он утопает в роскошных подушках на троне Драмала в замке-гнезде Карен, последнем великом замке Вамфири, уцелевшем после великой битвы и по праву победителя наконец-то перешедшем к Шайтису вместе со всеми его обитателями. Замок, которым он волен распоряжаться: либо пользоваться им, либо разрушить, как и когда пожелает...

А высоко над взметнувшимися на тысячеметровую высоту контрфорсами, башнями и балконами замка, сооруженного из окаменевших костей, хрящей и сухожилий и каменных глыб, все новые звезды высыпают на темнеющее небо, присоединяясь к сиявшим ранее. Солнце, уходящее на Светлую сторону, еще дарило свои лучи, и на мгновение зубцы и башни пограничной горной гряды окунаются в топленое золото, постепенно сменяющееся пурпуром, и наконец становятся серыми.

Следом за тем, подобно потоку лавы, темнота хлынула с гор, поглощая просторы Темной стороны. Солнце закатилось. Настал момент, которого Шайтис ждал так долго и с таким нетерпением: момент величайшего триумфа и мести.

По его сигналу рабы выбросили из окон тяжелые тканые портьеры и срезали вымпелы с гербами Карен; те, скручиваясь и скользя в струях воздуха, канули во тьму. На их место взлетели более длинные, сужающиеся к концу вымпелы с новой эмблемой Шайтиса: боевая рукавица Вамфири со сжатыми в кулак пальцами угрожающе взметнулась над сияющей сферой, обозначающей Врата, ведущие в Адские Края. Вымпелы затрепетали на ветру высоко над башнями замка.

Шайтис повернулся к присутствующим в зале и прорычал:

— Все, чего я желал, свершилось.

Он горделиво осмотрелся, словно бросая вызов всем, кто осмелится противостоять ему в этот великий час. Но в глубине души Шайтис сознавал, что не может приписывать победу себе одному: один он бы не справился с мощью и странной магией Обитателя. Нет, ему понадобилась помощь, чтобы это свершилось.

Шайтис не мог вспомнить подробностей битвы и своей победы, но он точно знал, что ему помог могущественный союзник, он и сейчас был с ним. Похоже, кроме Шайтиса никто не ощущал присутствия Другого. И тем не менее победа принадлежала ему, Шайтису, — кто еще был способен стать вождем Вамфири? Ведь Другой был бестелесным.

Глаза его сузились, он метнул взгляд через плечо (так, чтобы никто не увидел), пытаясь увидеть Другого, окутанного Тьмой, как плащом. Тот наблюдал. Он всегда был рядом и всегда наблюдал. Черная Тварь, она была Злом, невидимая для всех, кроме Шайтиса; но именно эта Тварь дала победу Темной стороне. Никакой благодарности Шайтис не испытывал, он мрачно подумал — эта мысль явилась неведомо откуда, — что его тайный союзник, этот невидимый знакомец, он-то и есть истинный хозяин положения, а он, Шайтис, номинальный победитель, — лишь марионетка, и это отравляло весь триумф. Он был Вамфиром, завоевателем. Двум вождям в этом мире места нет.

Шайтис наконец стряхнул с себя странное оцепенение и вскочил на ноги. Поверженные ниц подданные и их слуги тоже поднялись на ноги, но тотчас отпрянули, обескураженные и напуганные мрачной суровостью его взгляда. Четыре малых боевых зверя в углах большого зала, обеспокоенные бурным движением, зашипели и приняли угрожающие позы, но с места не сдвинулись.

Карен тоже отпрянула от своего повелителя. Хотя алый взгляд ее прекрасных глаз и светился обожанием (она была весьма чувственной дамой), но в основном в них читался испуг. Шайтис оттолкнул ее так, что она растянулась на полу, и направился к высоким стрельчатым окнам. И тут же многочисленные карнизы и террасы головокружительного утеса словно ожили от вспорхнувших с них неисчислимых колоний летучих мышей-кровососов с дымчатым мехом, которые заметались, как тучи мошкары, среди гигантских боевых летунов Шайтиса и летунов-кожекрылов. Сбруя их была нарядной, богато украшенной, а в седлах с тисненым гербом Шайтиса — боевой рукавицей — горделиво восседали рабы. Это был воздушный парад в честь его величайшего триумфа.

Шайтис немного постоял, глядя в окно, — голова гордо откинута, руки уперлись в бедра, — словно генерал, инспектирующий войска. Потом неторопливо повернул голову на запад, прожигая малиновым взором сады Обитателя, точнее, высокую седловину меж серых холмов, где когда-то цвел сад. О, он цвел там еще вчера, а теперь... теперь там танцевали языки пламени и били фонтаны черного дыма, а облака в небе отсвечивали багровым из-за ада, над которым они проплывали. Да, сад горел. Так поклялся Шайтис, и так стало. Сад горел, а его защитники погибли.

Хотя и не все. Пока не все.

И спящий вампир скомандовал в своих грезах, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Привести их ко мне. Я должен увидеть их. Немедленно.

Полдюжины рабов метнулись исполнить его волю, и вскоре обоих пленников привели к Шайтису. Он возвышался над ними, словно они были карликами. Еще бы, ведь он был лордом Вамфири, а они — всего лишь обычными людьми. Обычными? Почему же они даже в этот момент держатся столь дерзко? Так, словно и они вампиры?

Шайтис пристально посмотрел им в глаза, и ему открылась правда.

Невероятно! От этого его месть станет тысячекратно сладостнее. Ведь нет для вампира ничего столь желанного, как терзать и отнимать по капле жизнь у себе подобного.

— Обитатель, — тихо сказал, почти прошептал Шайтис с вкрадчивой угрозой. — Приблизься, сними свою золотую маску! Я должен был догадаться с самого начала. О, твое “колдовство” одурачило всех нас, не только меня. Колдовство? Ха! Нет никакого колдовства, а есть настоящее искусство величайшего вампира! Потому что кто еще, как не обладатель таланта Вамфири, способен в одиночку противостоять всем лордам? И кто еще мог оказаться столь искусным, чтобы выиграть подобную битву?

Обитатель не отвечал, он молча стоял перед Шайтисом в развевающихся одеждах, сверкая за золотой маской алыми глазами.

Шайтис мрачно усмехнулся. Он был уверен, что в этих полускрытых маской глазах прячется ужас. А если и не так, то он неминуемо появится чуть погодя.

Второй пленник. Он тоже не уйдет от гнева Шайтиса, этот выходец из Адских Краев; он отец Обитателя и вместе с ним сражался за сады, в той сокрушительной битве, когда Вамфири были раздавлены, как букашки, и изгнаны за пределы родных краев. А хуже всего то, что, когда в ходе этой битвы все великие замки (кроме замка этой сучки Карен) были разрушены, Шайтис видел его в этом самом зале, тогдашних апартаментах Карен, он видел их вместе. Не были ли они любовниками?

Пожалуй, точно сказать нельзя. Вполне возможно, что они были просто союзниками в битве против Шайтиса и его армии Вамфири, а ее замок как раз и был сохранен в награду за помощь (а потом отошел Шайтису, как, впрочем, и все остальное). Да и не имело никакого значения, были ли они любовниками, и все же какое-то болезненное любопытство овладело Шайтисом: почему-то казалось важным узнать, сошелся ли с ней Обитатель, был ли он в ней. Ну, выяснить это несложно.

Карен так и лежала на полу перед троном из костей. Шайтис позвал ее:

— Карен. Сюда. — Но когда она начала подниматься на ноги, быстро добавил: — Нет, ползи!

Она послушно поползла на карачках, обнаженное, умащенное благовониями тело ярко блестело, освещенное масляными светильниками. Невозможно было устоять перед этим обольстительным телом, удивительным творением ее вампира, прикрытым лишь золотыми браслетами на запястьях и золотыми кольцами, украшавшими пальцы. Треугольник спутанных волос в низу живота отливал медью; острые соски торчали в центре ореолов, темневших подобно синякам на бледных подрагивающих грудях; даже унизительная поза не могла повредить змеиной красоте ее тела.

Когда она приблизилась, Шайтис наклонился и рынком поднял ее на ноги, ухватив рукой пышную массу медных волос. Она не проронила ни звука, но Обитатель дернулся вперед, как охотничья собака, делающая стойку, и Шайтису почудилось, что из-за золотой маски вырвалось рычание. Вывел ли он из себя Обитателя? А как насчет его отца, этого дьявола из Адских Краев? Продолжая держать за волосы Карен, так что ей приходилось стоять, опираясь на пальчики с малиновыми ногтями, он отвел взгляд от Обитателя и уставился в загадочно-печальные глаза его отца, казавшегося таким тщедушным. Шайтис, наклонив голову вбок, с интересом разглядывал врага.

— Так это ты явился сюда из Адских Краев и причинил нам столько неприятностей? Знаешь, заморыш, я думаю, вам просто повезло в этой битве. Так что если Адские Края не смогли найти никого получше вас, чтобы послать сюда, то, похоже, самое время нам, Вамфири, пройти через Врата, пусть посмотрят, кого пришлем мы! Вот так! Но скажи мне, заморыш, неужто ты, такой махонький, неужто ты сумел взять ее? — Он еще крепче стиснул волосы Карен в кулаке и вздернул руку выше, так что она танцевала уже совсем на кончиках пальцев. — Небось решил, что будет чем похвастаться? — Он презрительно засмеялся, как будто загромыхала ржавая жесть.

Выходец из Адских Краев весь напрягся в ответ на эти слова, алые глаза сузились в щелки, уголок рта опустился. Презрение Шайтиса вызвало его ярость, но он справился с этим и тихо проговорил, четко выговаривая каждое слово:

— Ты волен думать, что хочешь. Не жди, что я стану подтверждать твои слова или опровергать их.

Ни капли гордости! Наверняка импотент. Иначе он бы не удержался и похвастался, что она была его подстилкой, как сделал бы на его месте любой Вамфир. И тогда, за эту дерзость, он вырвал бы его потроха и у него же на глазах скормил бы боевому зверю! Ну ладно. Импотент он или нет, но вождю вампиров полагается отвечать, когда он спрашивает.

— Отлично, — пожал Шайтис плечами. — Раз так, думаю, что она для тебя ничего не значит. В противном случае я бы вырезал твои веки и подвесил тебя в своей спальне на серебряных цепях, а потом на твоих глазах убил бы ее, но сначала оттрахал и так, и эдак.

И в этот момент он услышал.

— Прекрати!

Предупреждение грянуло в его мозгу, словно гонг. Он узнал этот голос. И посмотрел туда, где в углу зала сгустилась Тьма. Из-под капюшона укутанной в черный плащ зыбкой фигуры, там, где раньше была глухая, как базальт, темнота, светились две немигающие алые точки в грязно-желтых орбитах, выжигая послание в его мозгу.

— Не заводи их! Они подчиняются моей воле, но дразнить их — все равно что загонять шипы под чешую боевого зверя. Они придут в ярость, и мне будет трудно удерживать их в повиновении!

— Они же раздавлены и унижены, как побитые собаки! — послал ему ответ Шайтис. — Кому это знать, как не тебе: их разумы в твоих руках, как виноградины, которые ничего не стоит смять и растереть. И потом, здесь мои боевые звери, мои бесчисленные рабы. И еще все эти подданные, что там, снаружи, мерзнут на ветру, охраняя замок. Так чего же мне бояться, ответь!

— Только своей жадности и гордыни, сын мой, — донеслось в ответ. — Но я не ослышался? Ты сказал “мои” обо всех этих рабах и боевых зверях? Твои, а не наши? Разве это только твоя победа? Нас ведь было двое, Шайтис, или ты забыл? И теперь ты говоришь “я” вместо “мы”. Надеюсь, это всего лишь оговорка. Впрочем, у всех Вамфири языки раздваиваются, не так ли?

— Чего ты от меня хочешь? — зашипел Шайтис.

— Не поддавайся гордыне, — донеслось в ответ. — Я и сам ей когда-то поддался, и это привело к моему падению.

Это было чересчур. Требовать от вампира не быть гордым? Удерживать бьющие через край эмоции Личности, подобной Шайтису. Но он же Вамфир! И он ответил Темному, укрытому плащом Тьмы:

— Я поклялся, что Карен умрет, и именно так, в моей постели! Без этого моя победа не будет полной. И я должен уничтожить этих двоих, они мои враги!

— Тогда уничтожай! — ответил тот, и глаза его стали как два громадных костра. — Уничтожь немедленно, но не издевайся над ними. Потому что если их довести до края...

— То что?

— Думаю, они и сами не знают всех своих возможностей, всего своего могущества.

— Их могущество? — удивился Шайтис. — Они же слабаки. Они ничего не могут, и я это докажу.

Он отпустил волосы Карен, и она упала к его ногам. В своем сне Шайтис снова повернулся к пленникам, которые застыли, как изваяния, пока он беседовал с Темным.

— В свое время, — сказал он этим двоим, — эта сучка Карен предала своего единственного хозяина, то есть меня, и всех остальных Вамфири. Да, предала! Она чуть не погубила нас! И я поклялся в тот миг, что, когда придет время и удача к нам вернется, она узнает мою месть: я вопьюсь ей в сердце и высосу из нее всю кровь, до последней капли. А взамен наполню ее. Своей плотью. Двойной экстаз, хоть она того и не заслуживает. Так я поклялся, и да будет так!

Шайтис повернулся к своему вассалу:

— Доставь сюда мое ложе, покрытое черными шелковыми простынями, и не забудь тонкую золотую соломинку, что лежит на подушке.

Шесть сильных рабов внесли ложе; услужливый слуга с поклоном подал ему маленькую шелковую подушечку, на которой покоился тонкий полый золотой стержень; неровный свет факелов играл на золотом мундштуке. Шайтис расстегнул застежку, и одеяние упало к его ногам. Держа в руках золотую соломинку, он указал Карен на ложе и двинулся за ней следом. Снова хриплый рык вырвался из горла Обитателя, и он, удерживаемый рабами, угрожающе подался в сторону Шайтиса.

Лорд помедлил немного, потом улыбнулся, гордо вскинув голову, — ничего человеческого не было в этой улыбке, — и начал опускаться на ложе к Карен. Она как зачарованная покорно уставилась на него алыми глазами, мелко подрагивая всем телом; на лбу выступили бисеринки пота. Шайтис приподнял ее левую грудь, посмотрел внимательно на бледную кожу и вонзил между ребрами острую скошенную кромку соломинки, продвигая ее в глубь трепещущего тела.

Там, где золотая соломинка вонзалась в бледную кожу, вскоре проступила темно-красным кольцом кровь, и это вызвало сильное эротическое возбуждение у Шайтиса. Немного вытащив соломинку, он схватил Карен огромной рукой, как бы предлагая ее плоти раскрыться навстречу. И неожиданно почувствовал, что она противится его воле, и не только она. Он не ожидал встретить такое сильное противостояние. Темный в капюшоне тоже почувствовал это, и в мозгу Шайтиса вспыхнул его крик: “Я предупреждал тебя!” Но уже ничего нельзя было поделать, и сладкие фантазии дремлющего лорда обернулись натуральным ночным кошмаром.

Шайтис снова, уже в третий раз, услышал рычание Обитателя — это был прямо-таки звериный рык — и увидел его широко раскрытые глаза. В тот же миг Обитатель легко отшвырнул удерживавших его рабов и сорвал с лица золотую маску. Что бы ни ожидал под ней увидеть Шайтис, он ошибся. Оно не имело ничего общего с человеческим лицом. На Шайтиса смотрела, ощетинившись, волчья морда — но кроваво-красные глаза были глазами Вамфира! Злобная гримаса исказила оскаленную морду; с губ капала пена; угрожающе белели острые, как лезвия, зубы. В следующее мгновение зверь (он же Обитатель) повернулся к оторопевшему стражнику. Шайтис не успел от удивления закрыть рот, как щелкнули страшные челюсти и откусили по локоть руку раба.

И тогда началось безумие.

Стоящее на двух ногах существо постепенно полностью превратилось в злобного серого волка, его просторные одежды затрещали и лопнули по всем швам. И тогда стали видны его истинные размеры. Да, это был волк, но высотой с крупного мужчину! Рабы Шайтиса, увидев, что сделало чудовище с их товарищем, поспешно ретировались. Волк-гигант опустился на все четыре лапы, в один прыжок догнал одного из удиравших слуг и играючи перегрыз ему шею.

Лорд Вамфири, глядя на все это, слишком поздно осознал, что удача закончилась, тогда как грядущие неприятности, наоборот, только начинаются. Ну что ж, пусть тогда сбудется хоть одно из его заветных желаний. Стиснув шею Карен левой рукой, он взялся правой за соломинку, чтобы снова вонзить ее в сердце жертвы.

И тут же отдернул дрожащую руку. Карен тоже менялась на глазах, и это было что-то поистине омерзительное!

Это выглядело так, словно золотая трубка была отравленной, и этот яд на глазах Шайтиса превращал ее в отвратительную старческую плоть. Холеные руки превратились в тощие палки со вздувшимися венами, золотые браслеты легко скатились с них и упали на пол; прекрасные алые глаза глубоко запали и приобрели болезненно-желтый оттенок, а ресницы потеряли блеск; кожа на всем теле съежилась, как апельсиновая кожура, и отвратительно обвисла.

— Нет! — каркнул он хриплым голосом, глядя на отвратительную старческую ухмылку, растянувшую ее бескровные губы, так что стали видны гнилые зубы и изъязвленный вздувшийся раздвоенный язык. — Не может быть!

Продолжая мерзко ухмыляться, она протянула руку к стремительно опадавшему органу Шайтиса и сказала:

— Повелитель, я пылаю от страсти!

Лицо Шайтиса исказилось от ярости, и он с маху хлопнул ладонью по золотому мундштуку, загнав трубку прямо в сердце. Из трубки хлынула зловонная гнойная жижа, забрызгав его съежившуюся плоть! Он, шатаясь, вскочил на ноги, нечленораздельно вопя, повернулся к рабам, указывая пальцем на плавающее в зловонной луже и разлагающееся на глазах тело, и хрипел:

— Уничтожьте эту мерзость! уберите ее отсюда, вышвырните на помойку!

Но его, похоже, никто не слушал. Рабы Шайтиса и остальные слуги в панике разбегались, как цыплята, от обернувшегося волком Обитателя; что же касается его отца... Шайтис просто не мог поверить глазам.

Двое здоровенных учеников-Вамфири, которые только что легко удерживали этого тщедушного человечка, были буквально разодраны на куски обугленной плоти, валявшейся в луже кровавой слизи, залившей плитки пола. Маг, сотворивший все это (в могуществе его магии сомневаться не приходилось), стоя у окна, вперил взгляд в ночное небо и простирающуюся вдаль равнину в руинах, и этот взгляд был разрушительным: все рушилось и обращалось в руины там, где он задерживался; бесчисленные Вамфири, заполнившие небо, внезапно вспыхивали и огненным дождем валились на древние руины их предков.

Шайтис внезапно обнаружил, что он уже одет, и в ярости от крушения своих планов схватился за боевую рукавицу. Он знал, что должен сделать — кто еще, кроме него, способен помериться с ними силой?

И, в соответствии с древней традицией Вамфири, продев руку в боевую рукавицу, ринулся на врагов в смертоносном рывке. Им не уйти! Они всего лишь плоть и кровь, как белые медведицы в Ледниках, а плоть — он знал это — не устоит перед его мощью. Перед искусным воином не устоит даже плоть вампира.

Но тут его самонадеянные лихорадочные мысли прервал короткий возглас Темного: “Глупец!” Шайтис не услышал его.

Выбрав для первой атаки выходца из Адских Краев, он обрушил на него страшный железный кулак... но рука внезапно как будто увязла в воздухе. Время почему-то замедлило свой ход, и Шайтис видел, с какой ужасающей медлительностью продвигается вперед его рука в боевой рукавице. Отец Обитателя медленно-медленно повернул голову к нему и уставился на него своими печальными глазами. Его сын, волк-оборотень, зависший в прыжке, тоже направил на Шайтиса взгляд алых глаз.

Оба они, словно настоящие Вамфири, послали свои слова прямо ему в мозг; к ним присоединил свой голос и Темный:

— Ты всех нас уничтожил! Ты, с твоими амбициями, и яростью, и гордыней.

— Так умрите же! — ответил Шайтис. Его боевая рукавица продолжала медленно двигаться и наконец достигла головы выходца из Адских Краев, а затем так же неторопливо расколола ее, обнажив сияющую сердцевину.

Не было ни крови, ни переломанных костей, ни серого мозгового вещества в голове этого колдуна — ничего, кроме расплавленного золота, кипящего подобно всепоглощающему атомному пламени в недрах звезды.

Да, само Солнце вырвалось из маленькой пробоины в голове мага, и его сияние разрасталось и разрасталось, сжигая и поглощая все вокруг — всю Вселенную!!!
* * *

Шайтис внезапно очнулся от обжигающего холода льда — на мгновение ему почудилось, что это не лед, а яростное золотое пламя. Он вскрикнул, и тысячи сосулек, зазвенев, посыпались вниз с причудливых сводов ледяного замка. В следующий миг он осознал, где находится, и кошмар его сна уступил место окружающей реальности, а прерывистое дыхание постепенно пришло в норму.

Он обвел взглядом пространство ледяной пещеры и увидел темнеющие в нишах фигуры Фесса Ференца и Аркиса Прокаженного. Фесс тоже проснулся, и взгляды их встретились.

— Что-то приснилось? — спросил Фесс, и звуки его голоса многократно отразились от стен, догоняя сами себя. — Дурные знамения? Ты так вскрикнул, словно тебя что-то испугало.

Шайтис не знал, были ли его мысли защищены во время сна или Фесс мог подслушать. Ему ненавистна была даже мысль о том, что за ним могли шпионить, тем более — подслушать то, что происходит в его подсознании, где, скрытые во мраке, зреют ростки его намерений и амбиций.

— Дурные знамения? — наконец сказал он спокойным тоном, взяв себя в руки, чтобы не выдать растерянности. — Нет, не думаю. Ничего похожего. Приятный сон, Фесс, и только: о женской плоти и сладкой крови Странников!

“А как насчет гниющей плоти Карен и гибели расы Вамфири, стертой с лица земли взрывом солнца в некоем разуме?”

— Ха, — откликнулся Фесс. — Мне снился все тот же проклятый лед. И какая-то тварь бурила ход, чтобы добраться до меня.

— Ну, тогда и к лучшему, что мой вскрик экстаза тебя разбудил.

— Это так, — проворчал Фесс, — но еще слишком рано. Аркис не дурак — вон, храпит себе. Пожалуй, можно вздремнуть еще пару часов.

Шайтис не возражал; довольный тем, что гигант не шпионил за ним, он устроился поуютнее и снова закрыл глаза.
* * *

Он опять видел сон. Но теперь он понимал гораздо отчетливее, чем в прошлый раз, что это нечто большее, чем просто сон. Перед ним возникло существо, имя которому было — Шайтан Падший. Шайтис тотчас узнал его — это был тот Темный в капюшоне, его зловещий знакомец (или его второе “я”?) из недавнего кошмара.

Шайтис находился в пещере внутри скалы из черного камня, и пещера эта была полна теней, а главной тенью был Шайтан. Во тьме были видны лишь алые глаза, окруженные желтым светящимся ореолом глазниц. Шайтис не понимал, как он очутился в этом месте; похоже, его сюда призвали. Да, именно так: его призвало сюда это загадочное существо, и он послушно явился на зов.

— Шайтис, сын мой, — молвил Темный как бы в ответ на его мысли. Голос был глубокий, низкий и какой-то зыбкий (?), не похожий ни на какой другой, слышанный Шайтисом прежде. — Наконец-то ты откликнулся. Не так просто было пробиться через твою хитроумную защиту, в противном случае я бы куда раньше узнал о твоем присутствии и позвал тебя сюда.

Шайтис стал различать окружающие предметы — включилось его сознание вампира. Он теперь видел все совершенно отчетливо — не хуже, чем кошка в темноте или летучая мышь в полете. Темнота теперь не имела никакого значения, впрочем, она подтверждала возникшую у Шайтиса мысль, что он находится в какой-то пещере в недрах спящего вулкана. По-видимому, Шайтан был лордом этого подземного царства.

Темный, похоже, читал его мысли так же легко, как если бы они слетали с губ Шайтиса.

— Разумеется, — ответил он, — с тех самых пор... да, очень и очень давно.

Шайтис внимательно смотрел в алые глаза с желтым ореолом. Странно: несмотря на обостренное восприятие, самого Шайтана он не видел, лишь его смутные очертания. Зрение Шайтиса не было в этом повинно: видимо, Шайтан экранировал свое тело, подобно тому, как Шайтис экранировал мысли... Неужели это все-таки он, Шайтан Падший? Разве живое существо способно жить так долго? По-видимому, способно, ведь Шайтис видит его своими глазами.

— Это не просто сон, — заявил Шайтис, покачав головой. — Я чувствую, это действительно ты, тот самый Шайтан, которого так боялся Керл Люгоц, ты — тот, о котором упоминают древнейшие предания Вамфири. Тебя в незапамятные времена изгнали сюда, и ты живешь здесь уже сотни веков.

— Ты прав, — донеслось из сгустка мрака, — я тот самый Шайтан, по прозвищу Нерожденный, твой далекий предок.

— О! — воскликнул Шайтис. Все становилось на свои места. — Мы одной крови!

— Это очевидно. Ты выделяешься среди прочих, как метеор среди неподвижных звезд, и я был таким же в те незапамятные времена, когда упал на землю. Ты всем похож на меня — и честолюбием, и умом. Во мне, Шайтис, твое начало и твое будущее. А в тебе — мое.

— Наше будущее связано?

— Неразрывно.

— Надеюсь, не здесь, не в этой промозглой пустыне?

— На Темной стороне и в тех мирах, что лежат дальше.

— Что ты хочешь сказать? — Шайтис встрепенулся; это слишком напоминало его недавний сон. — Ты говоришь об Адских Краях?

— Да!

— Ты что-нибудь знаешь о них?

— Было время, когда я там обитал. Давно, еще до моего паденья, когда я был сброшен на Землю.

— И ты все помнишь?

— Я ничего не помню об этом! — прорычал Темный, придвигаясь вплотную, и Шайтис отпрянул, как бы опасаясь, что Тьма окутает и поглотит его. — О, они отняли у меня память, когда изгнали сюда.

— И ты совсем не помнишь, кем был там и чем занимался?

И опять Темный надвинулся на него, вынудив Шайтиса вновь отступить, но не очень далеко, словно тот опасался, что вывалится из своего сна.

— Помню лишь свое имя и то, что я был честолюбив, горделив и хорош собой, — ответил Шайтан, как бы вторя прежнему сну Шайтиса. — Это было так давно, сын мой. Все меняется с течением времени. И я изменился.

— Что значит изменился? — попытался понять Шайтис. — Ты растерял гордость и тщеславие? Но эти пороки — неотъемлемый признак самого последнего Вамфири, и мы привыкли гордиться этим. Мы не может быть иными.

Шайтан покачал головой, укрытой капюшоном, и лишь движение малиновых точек в желтом ореоле выдало его, скрытого непроницаемым ментальным щитом.

— Мое тело, вот что изменилось. Мое прекрасное тело!

— Ну и что? — удивился Шайтис. — Это со всеми происходит, никто из нас не хорош собой — приходится мириться. Но красота не имеет никакого отношения к власти! Кое-кто из нас даже холит и лелеет свое уродство как символ мощи. — Невольно он вспомнил Вольша Пинеску.

Шайтан уловил мерзкий образ в мозгу Шайтиса.

— Да, он был безобразен. Но ему это нравилось! А мне — нет. Вамфири, при всем их физическом и умственном уродстве, просто красавцы — в сравнении со мной.

И в третий раз Темный придвинулся вплотную к Шайтису. Шайтис не шелохнулся, лишь рука потянулась к боевой рукавице. Его реакции не притупились, пусть это был лишь сон.

— Ты задумал плохое? — спросил он.

— Наоборот, — ответил Темный, — ведь мы теперь заодно, и надолго. Но знай, мое искусство дает многое, но кое-что берет взамен, и лучше бы тебе увидеть мой истинный облик.

— Так покажись!

— Я собираюсь это сделать, но хотел подготовить тебя.

— В том нет нужды. Я готов.

— Тогда гляди! — воскликнул его предок и убрал гипнотический экран...

Потрясение от того, что предстало его взору, вышвырнуло Шайтиса из сна, словно извержение пробудившегося вулкана. Он вскочил на ноги в своем ледяном гроте и уставился, широко раскрыв глаза, на сверкающие ледяные стены, ослепившие его после тьмы приснившейся вулканической пещеры. В его черном сердце был ужас от того, что показал ему Темный. Такого ужаса он не испытывал еще никогда, а ему довелось видеть всякое.

Это было больше чем сон, возможно — испытание, и потому видение после пробуждения не угасло, оставаясь таким же четким в его сознании, как изображение герба на флагах, развевающихся над башнями родного замка.

Шайтиса не так легко было шокировать, он и сам был чудовищем — во всех отношениях. Такие эмоции, как страх или ужас, давно не существовали для Вамфири — их сердцам был ведом только гнев. Если адреналин и поступал в кровь Вамфири, то никак не для того, чтобы обострить чувства и помочь спастись — нет, лишь для того, чтобы развязать животные инстинкты: стой и дерись, злобно, беспощадно! Даже века пребывания на Темной стороне воспитали у всех Вамфири чувство превосходства. Нет сомнений, что в этих краях они лидируют среди всего живущего — так же как Человек лидирует в своем мире.

Но Шайтис не всегда был Вамфиром — когда-то его, обычного человека из рода Странников, захватил Шайдар, отродье Шайгиса. Шайдар дал ему имя, сделал старшим рабом, то есть “сыном”, и передал яйцо вампира. Так что в свое время он хорошо знал, что такое страх. Шайтис помнил это чувство. Каким бы дьяволом ни стал человек, ужас, пережитый им в юности, обязательно повторяется в его снах. Тогда, пятьсот лет назад, его, похищенного со Светлой стороны, лорд Шайдар провел по многочисленным уровням своего величественного замка-утеса и продемонстрировал созданных им противоестественных гибридов-монстров. Это уже потом Шайдар выхаркнул ему изо рта в рот яйцо вампира, сделав его своим наследником, и навсегда изменил его сущность. А тогда зрелище потрясло юного невинного Странника.

Хрящевые твари, газовые звери, абсолютно невероятные животные и огромные резервуары на нижних уровнях, в которых троги и Странники тоже, превращались в чудовищных летунов или в не менее ужасных крылатых боевых зверей и в прочие порождения Шайдаровых экспериментов. Показывая оробевшему рабу самые кошмарные из своих творений, Шайдар наслаждался, мучая его сознание намеком на то, что и он может превратиться в уродливого безмозглого летуна с граненой головой или окованного костяной броней боевого зверя.

В те ранние дни ученичества Шайтиса непрерывно терзали во сне кошмары, навеянные зрелищем этих противоестественных уродов. Позднее, когда он уже восседал в тронном зале собственного замка, вампир в нем вытеснил эти страхи. Шайтис тоже стал мастером трансформаций и создавал в своих лабораториях первоклассных монстров. Его летуны отличались своеобразной странной грацией, свирепость его боевых зверей превосходила мыслимые пределы; да и прочие гибриды удавались на диво. Так что страх перед монстрами остался в далеких юношеских снах. Но даже в худших из них не являлись ему чудовища хотя бы наполовину столь отвратительные, как то, что показал ему Темный.

Да, Шайтан назвал себя уродливым; но бывает уродство — и уродство. Не говоря уже о гибридах...

Шайтис снова представил себе отвратительную тварь, которая возникла перед ним, когда Шайтан убрал ментальный экран; даже изощренная фантазия самых охочих до мерзостей Вамфири не могла вообразить ничего отдаленно похожего на эту гнусность, и оттого, что она была отнюдь не плодом воображения, а до ужаса реальной, было еще хуже. Что же это такое? Слизняк ростом с человека, со сморщенной глянцевито-черной кожей, испещренной зеленовато-серыми прожилками. Он стоял вертикально. Не приходилось сомневаться — это был вампир, тот, что живет в каждом из них, только выросший до невероятных размеров. Невольно возникала мысль: если это выросло внутри человека, то что же случилось с хозяином?

Картина в его разуме потускнела и стала таять — видимо, мозг защищался от непереносимого зрелища, — но он успел разглядеть мельчайшие детали, и этого оказалось достаточно. Шайтис проснулся от испуга.

У твари (вероятно, ему надо все же свыкнуться с мыслью, что эта пакость — его предок и зовут ее Шайтан) были резинообразные конечности; часть их была снабжена щупальцами с присосками. Другие оканчивались уродливыми, трансформированными членами различных существ — сморщенными человеческими кистями, ступнями, на одной были челюсти какого-то зверя. Один отросток, прямой, как шпага, оканчивался головой кобры, но с человеческим лицом, лицом Шайтана.

Эти вялые конечности, которыми был увешан слизняк, вызывали такое омерзение, что возродили забытые юношеские страхи Шайтиса.

Шайтис догадывался о причинах. Те гибриды, которых создавали лорды Вамфири в своих экспериментальных чанах, были чудовищны. Этот же не был порождением чьей-то фантазии. Он был натуральным продуктом, плодом отчаянной цепкости противоестественного начала в его стремлении выжить, приспособиться, уцелеть в любых обстоятельствах, проигрывая и вновь побеждая в течение долгих веков. Человеческая плоть Шайтана не могла уцелеть в чудовищном многовековом сражении, она полностью разрушилась и была практически целиком заменена метаморфической субстанцией. Этот чистый вампир и был теперь Шайтаном. Его предком.

То, что уцелело, нельзя было назвать безобразным; это было омерзительно. Худшие из кошмаров времен его ученичества.

Да, теперь ему был ясен многовековой путь Шайтана, он представил ту эволюцию, вернее, деэволюцию, которую проделало в этой ледовой пустыне тело Вамфири — путь к чисто метаморфическому существу. Он читал это в алых немигающих глазах слизняка, светившихся бездонным умом, чудовищной ненавистью и чистым злом под раздувшимся капюшоном кобры. Тут не было необузданной злобы, которую часто можно видеть в пылающих яростью глазах боевого зверя; не было ничего общего с пустыми глазами летуна, лишенными век, или невыразительными вялыми глазами зверя-сифона. На него глядел такой злобный разум, который нельзя создать в лаборатории. Это был конец очень долгого пути по дороге зла.

Он больше не сомневался: перед ним был сам Шайтан Нерожденный. Все вампирские предания сходились в одном: Шайтан нес в себе такое зло, равного которому не встречалось ни среди людей, ни среди монстров...
Глава 6Темная связь

В момент пробуждения сознание Шайтиса не было полностью защищено, и он сразу почувствовал чье-то присутствие; что-то темное пыталось застать его врасплох. Разумеется, это был Шайтан, его ехидный булькающий голос нельзя было спутать даже на таком расстоянии.

— Какое зло? О чем ты? Меня оболгали. Оболгали Вамфири, мое собственное племя! Потому что я был самым могучим, и они завидовали мне, боялись меня. А теперь и ты, внук моих внуков... Ты тоже боишься меня? Ты с таким ужасом проснулся, как будто на тебя обрушился злой рок. А ведь я — твое спасение.

Шайтис хотел было замкнуть свое сознание, но заколебался. Ведь он обитал там, в пещерах вулкана, этот тошнотворный предок. Какой может быть от него вред? Тем более что в другой раз может и не представиться такой удобный случай разузнать побольше о нем потихоньку от остальных.

Шайтан уловил в его мозгу эти мысли и мерзко захихикал.

— Верно, — пробулькал он, — мы не станем посвящать их в наш секрет, пока не будет слишком поздно — для них.

Шайтис снова лег. Он сощурил глаза и окинул мысленным взглядом пространство под ледяными сводами. Фесс и Аркис, скорчившись, спали в своих ледяных гротах. Шайтис прикоснулся ментальным лучом к защитным барьерам их разумов. Они действительно спали, можно было не беспокоиться.

И тогда он обратился к Темному, называвшему себя его предком:

— Я бы предпочел реальное общение, Шайтан, а не эти сны с играми в жмурки. Хотя, признаюсь, с твоей стороны было умно проникнуть в мой разум таким способом. Мои “коллеги” ничего не заметили.

— Они не нашей крови, — тут же откликнулся Шайтан. — Или, лучше сказать, не нашего ума! Ведь наши с тобой разумы, Шайтис, — близнецы. Это лучшее свидетельство того, что ты мой потомок. Что мы с тобой — одно целое. Нам с тобой выпала судьба победить все напасти и двинуться вперед, к невообразимым свершениям.

— Именно так, — с одобрением кивнул Шайтис, — и в этом, и в иных мирах, как ты и говорил. Мне бы хотелось побольше узнать об этом. А сначала — было бы здорово вернуть Темную сторону и отомстить чужакам. Я хочу узнать о твоих замыслах, раз нам предстоит действовать сообща. С чего, по-твоему, мы начнем? Но скажи мне, Шайтан, почему я должен тебе доверять? Легенды Вамфири о тебе не располагают к этому, хотя все мы не большие любители играть честно.

— Сын мой, — снова мерзко захихикал Шайтан, — тебе придется доверять мне, потому что у тебя нет выбора. Без меня ты застрянешь здесь. По той же самой причине и я вынужден доверять тебе. А уж если говорить о моей доброй воле — разве я тебе не продемонстрировал ее, и не раз? Кто послал пушистых малюток-альбиносов, чтобы они согревали твои кости, пока ты спал? Кто разобрался с одним из твоих врагов, который замышлял против тебя всякие мерзости?

— Мой враг? — удивился Шайтис. — Кто бы это мог быть?

— Как кто? — не понял Шайтан. — Ты прекрасно знаешь, я говорю о том бородавчатом уроде, который похож на один больной гнойник, о компаньоне Ференца. Это же он уговаривал гиганта поймать и убить тебя!

— Понял, — кивнул Шайтис, — ты говоришь о Вольше. Я никогда не был его поклонником, а он — моим. Если бы у него было столько же мозгов, сколько болячек, он бы затмил всех нас! Значит, это твой зверь его прикончил?

— Ну да, ну да. — Голос Шайтана стал глухим и низким. — Мне, как ты понимаешь, совсем нетрудно было бы убить и тебя. Да, сын мой, совсем легко, если бы я пожелал. Но я не хотел этого. — Его голос на мгновение зазвенел. — Не хотел, потому что сразу почувствовал, что мы будем заодно. Так что я, как видишь, показал свою добрую волю. Теперь твой черед.

— Что ты имеешь в виду?

— Твои планы. Не думаешь ли ты, что я дам тебе все, что ты желаешь, в долг?

— Не понимаю, объясни.

— Да нечего объяснять. Ты просто должен действовать, как задумал — в точности, ничего не меняя, и этого достаточно. Короче, приведи их сюда, ко мне, об остальном я сам позабочусь.

— Ты хочешь, чтобы я отдал тебе Фесса и Прокаженного? Чтобы ты убил сначала их, а потом меня? Лучше уж мне объединиться с ними — против тебя. Как говорится, знакомый дьявол не так страшен.

Шайтан долго не отвечал.

— Дьявол? — наконец произнес он. — Не люблю этого слова. Почему-то оно мне не по душе. Не советую называть меня так, даже пусть это будут не твои слова.

— Как пожелаешь, — пожал плечами Шайтис, но не успел продолжить, как Шайтан прошипел:

— Они просыпаются! Оба, и коротышка, и гигант. Будет лучше, если я удалюсь, чтобы не вызывать подозрений. Но не забудь — ты должен привести их ко мне. Слишком многое зависит от этого.

И он исчез из мозга Шайтиса. Впрочем, тут же появился другой собеседник:

— Шайтис? — загрохотал Ференц, наполняя гулом эха ледяной шатер. — По-моему, ты проснулся. Ха! Кто плохо спит, у того совесть нечиста. Подумай об этом.

И он оглушительно захохотал. Ледяные своды откликнулись гулом и дождем сосулек самых разных размеров, что заставило и Аркиса окончательно проснуться. Прокаженный, почесываясь, поднялся на ноги.

— Что за шум? — возмутился он.

— Пора вставать, — откликнулся Шайтис. — У нас мало времени. Съедим то, что осталось, и двинемся. Тот, кого мы найдем в пещерах вулкана, и будет нашей едой. И его припасы тоже.

— Хорошо сказано, Шайтис, — ответил тот. — Но сначала надо расправиться с кровавым зверем, который сторожит вход в пещеру.

— Нас теперь трое, — напомнил Шайтис, — он не застанет нас врасплох, Фесс ведь знает, где его лежка. Мы постараемся обойти его.

Ференц начал спускаться из грота вниз, грызя холодное мясо.

— Чему быть, того не миновать, — сказал он. — Нельзя жить вечно, — как вы сами могли убедиться. Будь я проклят, если собираюсь помереть тут от скуки или мерзнуть веками во льду, дожидаясь, когда какая-нибудь тварь докопается до меня.

— Вот как? — Шайтис отгородил свои мысли от подслушивания.

“Может быть, и не веками, но близко к тому, судя по Шайтану. Да, хотя бы из-за этого стоит заключить союз с моим предком: открыть секрет его долголетия. Это было бы совсем неплохо”.

Что же касается Аркиса и Ференца, все равно придется рано или поздно разбираться с ними, так зачем откладывать? Так что, может, и кстати, что Шайтан сам хочет приложить к этому руку.

Продолжая размышлять на эту тему (не забывая, впрочем, тщательно экранировать свои мысли, тем более подобного рода), Шайтис тоже спустился вниз и присоединился к остальным у выхода из ледяного замка. И вскоре трое вампиров шагали по заснеженным просторам; им предстояло долгое медленное восхождение по ледяному склону к темному пику вулкана, вздымающемуся еще на полторы тысячи футов. Он ждал их, словно хмурый гигант, усевшийся на снежной вершине под звездным пологом, на котором плясало пламя северной зари.
* * *

На всем пути их сопровождали кожаны-альбиносы Шайтана, почти неразличимые на фоне сверкающих снегов и льдов; когда одни улетали с отчетом к своему хозяину, их тут же сменяли другие. Так что Шайтан был полностью осведомлен о продвижении троих путников и с одобрением отметил, что они выбрали превосходный маршрут — он приведет их прямо к одной из ловушек. Да, они попадут в засаду, хотя убивать пленников Шайтан не намеревался. Нет, для Фесса и Аркиса есть лучшее применение. Это ведь сильная и здоровая плоть, а кроме того, в них имеется вампирское начало. В Вольше Пинеску оно тоже было... Да, он получил тогда огромное удовольствие! Конечно, Вольш со всеми своими нарывами, полипами и коростой был отвратительным уродом; но это — снаружи, а там, на полдюйма вглубь, была отличная плоть, сочное мясо — не хуже, чем у любого здоровяка.

Кроме того, он ведь был Вамфиром, и потому в нем было естество вампира. Ни с чем не сравнимое наслаждение — разодрать бледное обескровленное тело Вольша (его принес зверь-кровосос) и извлечь личинку! (Вампир был живехонек, он оказался достаточно ловок и увернулся от костяного рыла кровососа. Но от Шайтиса он не ушел.) А потом снести ему голову и припасть жадно к горлу, выхлебать сладострастно всю жидкость, выудив сначала трепещущее яйцо и убрав его про запас в кувшин — туда же последовали и протертые мозги Вольша. Нет изысканней лакомства для любого Вамфира!

Но и на этом с добычей не было покончено. Вольш был вампиром, и потому его плоть, несущая метаморфическое начало, даже теперь не совсем умерла; вытяжка из нее годилась для экспериментов по выращиванию гибридов — наподобие зверя-кровососа и других полезных созданий. Вот почему обезглавленные, выпотрошенные и освежеванные, но все еще “живые” останки Вольша были убраны Шайтаном в кладовую, туда, где хранились у него подобные припасы.

Само собой, гиганта Ференца и коротышку Аркиса ждет та же участь, и их останки пойдут в дело — если план сработает. Ну а Шайтис... Шайтис — дело иное.

Он унаследовал кровь — кровь Шайтана и всех Вамфири, какие когда-либо существовали, и он был великолепен — естественно, по меркам Шайтана. Великолепный, мощный, полный жизни. А ведь кровь — это и есть жизнь. Но, думая обо всех этих вещах, Шайтан не выпускал свои мысли наружу, он умел прятать их ничуть не хуже, чем его хитроумный потомок.

Тем временем малютки-альбиносы продолжали информировать Шайтана о продвижении троих путников; те слегка отклонились от намеченного маршрута, и нужно внести поправку. Но для этого ему придется самому вступить в контакт с Шайтисом, который к этому времени продвинулся до середины покрытого оплавленной лавой западного склона вулкана. Его спутники отстали на расстояние окрика; впрочем, их мысли были заняты только подъемом.

Шайтан направил узкий мощный ментальный луч на Шайтиса; установить контакт теперь было немного легче.

— Милый мой потомок, ты слегка отклонился. Нужно уточнить направление, чтобы мы не разминулись.

Шайтис встрепенулся, но тут же взял себя в руки. И все же Фесс успел что-то почувствовать.

— В чем дело, Шайтис? — разнесся голос Фесса над голым обрывистым склоном. — Тебя что-то встревожило?

— Нога соскользнула, — солгал Шайтис. — Тут, если упадешь, долго лететь. Я уже готов был начать превращение.

Ференц оглянулся на пропасть и кивнул:

— Да, мы слабеем. Когда-то я был мастер выращивать воздушные шары и слетать на них с высоты, как здесь. Теперь такое было бы трудновато повторить. Нам надо идти осторожнее, смотреть под ноги.

Предок ждал ответа, но Шайтис должен был соблюдать осторожность. Он тщательно сформировал сообщение, уперся ногой в какой-то выступ для устойчивости и послал его.

— Ты же сам указал мне направление, Шайтан. Как же мы могли отклониться? И на каком основании я буду менять маршрут? Мне вовсе не улыбается, чтобы мне проткнули сердце и высосали всю кровь, как у Вольша Пинеску.

— Глупец! — прошипел Шайтан в ответ. — Мне казалось, мы уже договорились с тобой! Если бы я планировал тебя убить, ты давно был бы трупом. Мой зверь мог бы в любую минуту наброситься на вас и уничтожить всех троих. Не уверен, что ты успел бы улететь, но если и так, он бы попытался еще раз и все равно нашел бы тебя и покончил с тобой. Но ты мне нужен, мы оба нужны друг другу — я же тебе объяснял. Потому ты и жив до сих пор. Что же касается тех двоих — мои! Я желаю получить их целыми! Согласись, из Аркиса и Фесса получится отличная пара боевых зверей!

Подобная наглость не могла не быть искренней — едва ли Шайтан осмелился бы блефовать, не будучи уверен в своем превосходстве. Это смахивало на ультиматум, скорей даже угрозу: решайся, объединяйся, наконец, со мной, а иначе — пеняй на себя! И Шайтис решился:

— Ладно. Мы теперь вместе. Говори, что надо сделать.

Шайтан без промедления стал объяснять.

— Прокаженный отклоняется все дальше на восток, наискосок от тебя. У него на пути лежит лавовый натек, который ведет прямо в мое убежище. Там нет никакой охраны, и, если он заметит вход в пещеру, это может доставить мне неприятности; разумеется, придется быстро принимать решительные меры.

— Ты говоришь, неохраняемый вход? Это с твоей стороны неосторожно.

— Мои возможности не безграничны. Но хватит болтать. Сделай, чтобы они — особенно Аркис — шли с тобой рядом.

— Договорились, — ответил Шайтис и тут же крикнул спутникам: — Аркис, Фесс, мы слишком разбрелись. И у меня такое ощущение, что там, к востоку, что-то опасное.

Аркис отыскал небольшое углубление в склоне, зацепился и обернулся к Шайтису.

— Ха, опасность, — расшумелся он. — Ты говоришь, она где-то здесь? А я вот ни-че-го не чувствую!

Но, несмотря на бахвальство, голос его звучал нервно. Фесс, который был футов на пятьдесят ближе, начал пробираться к Шайтису.

— Знаешь, меня все время что-то тревожит, — сказал он. — Я чувствую, что что-то не в порядке. И потом, Шайтис, ты прав — мы двигаемся слишком далеко друг от друга и легко можем сорваться вниз.

— Но я-то ничего не вижу! — запротестовал Аркис, как человек в комнате, где внезапно погас свет.

Шайтис, пожав плечами, крикнул ему:

— Ты хочешь сказать, что твое чутье сильнее, чем у нас обоих? Что ж, давай проверим. Делай как знаешь. Ты вправе распоряжаться своей судьбой. В конце концов, мы тебя предупредили.

Это подействовало: Аркис начал двигаться влево, понемногу сближаясь с курсом, которым следовали остальные. И как раз вовремя: Шайтис наконец и сам увидел с того места, где стоял, темнеющую дыру входа в пещеру правее и выше Аркиса. Он бы наткнулся прямо на нее, если бы не свернул.

Шайтис уловил облегченный вздох Шайтана:

— Отлично! Конечно, катастрофы бы не случилось, но всегда предпочтительнее избегать лишних проблем.

— Что дальше?

— Выше над вами проходит широкий карниз — след древней вулканической деятельности. Когда столкнетесь с ним, бери левее, то есть к западу. Дальше попадется еще один натек лавы — не обращай на него внимания и следуй дальше. Потом увидишь трещину, образовавшуюся при остывании вулкана, — это и будет вход в недра. Но ты должен пропустить их вперед, а сам отстать, во что бы то ни стало! А насчет остального — я полагаю, мы уже договорились?

Шайтис вздрогнул и не только от холода, добравшегося даже до вампира внутри. Да, мысли имеют окраску, так же как и слова, и Шайтис уловил игривый намек в ментальном голосе предка. И еще было ощущение, словно приоткрывалась бездонная глубина зла; странно было осознавать, что ты Вамфир, — и цепенеть перед чьим-то злом.

— Шайтан, — ответил он наконец, — я уже сказал, что доверяю тебе. Мое будущее, как я вижу, в твоих руках.

— А мое в твоих, — услышал он в ответ, — не забывай прикрывать свои мысли и сосредоточься на восхождении.

И он опять пропал.

Шайтис задумался, так ли уже мудро он поступил, заключив этот темный союз. Конечно, сработал инстинкт, да и выбора у него не было, но выгода была исключительно для Шайтана. Он действовал на своей территории и обладал достаточными возможностями. Оставалось лишь надеяться, что на него не распространяются те замыслы, которые питал Шайтан в отношении Аркиса и Фесса. Нет, не похоже. По крайней мере, сейчас.

Так говорил ему инстинкт Вамфири, который до сих пор не подводил его. Но ведь все случается когда-нибудь в первый раз. И в последний...

Он прогнал мрачные мысли и постарался вспомнить добрые предзнаменования. Прежде всего, это его сон, первый сон о замке Карен, где он оказался в роли победителя в результате чудесной победы и завоевания садов Обитателя. Что-то подсказывало ему, что это не просто сон, а предзнаменование. Впрочем, старая пословица Вамфири гласила, что нельзя слишком пристально вглядываться в будущее — чтобы не испытывать судьбу. И хотя закончился сон крушением и гибелью, все же в нем был намек, что в будущем есть во что всмотреться. Во что именно — оставалось только гадать.

— Тут карниз, — пробурчал Фесс, оглядываясь на Шайтиса.

Когда голова Шайтиса показалась под краем уступа, он увидел протянувшуюся к нему громадную когтистую руку: несколько мгновений Шайтис разглядывал руку гиганта, потом ухватился за нее. Фесс легко втащил его наверх.

— В прошлый раз ты сбросил меня вниз, — напомнил Шайтис.

— Ты тогда схватился за боевую рукавицу, — возразил гигант.

Потом до карниза добрался Аркис и присоединился к ним.

— Эти все твои предчувствия! — заворчал он. — Ничего такого я не заметил. И, по-моему, там впереди была какая-то ниша, похоже — вход в тоннель.

— Вот как? И ты уверен, что она была пуста? А если там тебя ждал один из Фессовых зверей с костяным рылом?

— Да я бы его тут же учуял, — обозлился Аркис.

— Вольш почему-то не успел, — вмешался Ференц. — И я не успел, а потом было уже поздно что-то предпринимать. Что дальше? — повернулся он к Шайтису.

Тот сощурил алые глаза и стал озабоченно нюхать воздух своим кривым носом-хоботком, а потом, закончив спектакль, ответил:

— Справа, по-моему, по-прежнему небезопасно. Думаю, нам стоит двинуться по этому карнизу налево, чтобы убраться отсюда. Посмотрим, куда он ведет. И, кстати, передохнем от этого восхождения.

— Годится, — кивнул уродливой головой Фесс. — Я вот думаю: до чего же мы докатились?

Они начали продвигаться по карнизу, и Аркис спросил:

— Как это докатились?

— Сам посуди, — пожал плечами Фесс. — Вот мы, три лорда Вамфири, вернее, бывших лорда, сбились в кучку, как испуганные дети; мы лишились всей своей мощи и боимся заглянуть в пещеру — как бы оттуда что-то не выскочило на нас!

— Кто это боится? — напыжился Аркис. — Говори лучше за себя.

— Я-то видел ее, эту тварь, что проткнула Гнойного Пузыря, ты же знаешь, — вздохнул Фесс.

Внезапно резко потемнело. Все трое переглянулись озабоченно. Небольшое облачко наползло на вершину вулкана, хлопья снега, пока еще редкие, садились на путников.

— Одинокая туча? — оглядевшись, спросил Аркис. — С чего бы это? Вампирский туман, не иначе.

— Это точно, — заметил Фесс. — Тот, кто тут обитает, заметил нас и старается помешать. И темнее стало, и под ногами скользко.

— Выходит, мы на верном пути, — сказал Шайтис и двинулся дальше по карнизу. Остальные потянулись за ним.

— Ха! — пробурчал Аркис. — Ладно, твои предчувствия были верными. Даже слишком. Этот гад все время опережает нас на шаг. Будто мы бредем в потемках — вроде как сейчас, — а он все насквозь видит. — Он отогнал рукой подлетевшего слишком близко маленького альбиноса-кожана.

Фесс вытаращил глаза, он подскочил в возбуждении и затараторил:

— Это же его альбиносы! Его летучие твари! Как мы не догадались? Они все ему докладывают, эти мерзкие мошки, что привязались к нам, как блохи к щенку!

— Я подозревал это, — глубокомысленно кивнул Шайтис. — Они служат ему — как нам служили на Темной стороне десмоды и их крохотные сородичи. Они сообщают этому существу, где мы находимся и что с нами происходит.

Аркис ахнул и ухватил Шайтиса за руку, не давая двигаться дальше.

— Ты подозревал и молчал?

— Подозрения — это еще не факт. — Шайтис сердито сбросил его руку с плеча. — Но это очень важно и кое о чем говорит.

— Да? Важно? И о чем же это говорит?

— Это же ясно! Он боится нас! Он послал летучих мышей шпионить за нами, снегопад — чтобы помешать нам. Тварь с костяным рылом сторожит его кладовые, как наши боевые твари сторожили наш мед. Да, он боится нас, а значит, он не так уж неуязвим!

И добавил про себя: “Эта мысль не так уж глупа — возможно, он и впрямь уязвим. Но я все же рискну остаться с ним — нас по крайней мере роднит интеллект”.

— И наша кровь, сын мой! Не забывай о крови! — тут же пробулькало у него в мозгу.

— Что? — тут же встрепенулся Ференц. Он повернул неуклюжую голову в сторону Шайтиса, глаза засверкали под нахмуренными бровями. — Что ты сказал, Шайтис? Или подумал?

Шайтис тут же подавил панику и укрылся щитом невинности.

— А? Я что-то сказал? — Он поднял бровь. — Или подумал? О чем ты, Фесс?

Фесс и Аркис начали нервно озираться, а Шайтис тем временем послал сообщение под тройной защитой:

— Ты меня дважды чуть не разоблачил, Шайтан. Ты что, думаешь, это игра? Достаточно крохотного подозрения, и со мной покончено!

— Ничего я не хочу сказать! — проворчал Фесс. — Скорей бы уж добраться! — Он выпрямил спину. — Ты мне вот что скажи: мы идем дальше или на сегодня все? Не знаю, уязвим ли он, хозяин этого вулкана, но мы-то еще как уязвимы! Тонкое это дело — лезть вверх по заснеженному склону, не зная, что нас поджидает.

— Пора, Шайтис, — зашептал Шайтан у него в мозгу. — Веди их скорее ко мне! Этот гигант не дурак. Мы с тобой его недооценили. С ним надо вести себя осторожнее.

— Вы обратили внимание, — небрежно заметил Шайтис, — что маленькие альбиносы прилетают с запада и улетают туда же. Так что давайте двигаться дальше по этому карнизу, посмотрим, куда он ведет.

— Мне это не по нутру, — сказал Фесс. — Там опасно, ручаюсь.

Шайтис поглядел на него, потом на Аркиса.

— Ты решил идти обратно? И тебе не жалко, что день пройдет впустую? Я понимаю, тебя нервирует этот вампирский туман. Но это же доказывает, что он нас боится!

— Я как Ференц, — сказал Аркис.

Шайтис пожал плечами.

— Я иду дальше.

Ференц тяжело поглядел на него.

— Ты идешь на верную смерть.

— Это почему? Тут погиб Вольш, так, что ли?

— Нет, то место с другой стороны вулкана, но...

— Тогда я рискну.

— Один? — спросил Аркис.

— Какая разница, погибнуть сейчас или потом? — пожал плечами Шайтис. — По мне, так лучше сейчас, в бою, чем дожидаться в ледяном коконе, пока что-то просверлит ход прямо к твоему сердцу. — И внезапно, как будто у него лопнуло терпение, он прошипел: — Нас ведь трое! О, трое “великих” лордов Вамфири испугались... чего? Какого-то существа, которое само боится нас не меньше, чем мы его!

Он отвернулся от попутчиков и зашагал прочь.

— Шайтис! — окликнул его Фесс наполовину сердитым, наполовину восхищенным голосом.

— Все, с меня хватит, — отрубил, повернув на ходу голову, Шайтис. — Если мне удастся победить, я буду здесь хозяином, один. А если погибну — то в бою, как подобает Вамфири!

Он продолжал продвигаться по карнизу, не оборачиваясь, и почувствовал, что двое сверлят глазами его спину.

— Мы с тобой, — решился наконец Ференц.

Шайтис не замедлил шаг и не обернулся. Потом и Аркис крикнул:

— Шайтис, подожди нас!

Но он и не подумал ждать, а наоборот, пошел еще быстрее, заставив их догонять.

Так, с наседающей на пятки парочкой, он достиг устья первой пещеры, о которой говорил Шайтан. Шайтис остановился — иначе его действия были бы непонятны. Когда остальные, запыхавшись, догнали его, они увидели вход в пещеру и Шайтиса, в задумчивости уставившегося в темноту.

— Думаешь, это вход? — спросил Аркис без особого энтузиазма.

Шайтис озабоченно глянул на темный вход, а потом осторожно попятился.

— Это очевидно, — сказал он. — Даже слишком очевидно... Что скажешь, Фесс? — повернулся он к гиганту. — Ты теперь осторожен, даже слишком. Как по-твоему, тут безопасно? По-моему, нет. Там что-то есть. Какая-то крупная тварь, не слишком разумная, но она способна бесшумно подкрасться.

Шайтис просто описывал Фессу того зверя, о котором рассказывал Ференц, — тварь с костяным рылом. Ференц тут же вспомнил о ней, чего Шайтис и добивался.

Фесс сунулся громадной головой в пещеру, уставился в темноту и сморщил свой нос-хоботок, а потом, чуть погодя, проворчал:

— Да, я тоже это ощущаю. По-видимому, это и есть вход в туннель, и хозяин вулкана поставил на страже кровавую тварь.

— Возможно, ту же самую, — поддакнул Шайтис.

— Ты о чем? — не понял Аркис.

— Может у него всего одна такая тварь, — сказал Шайтис. — Если бы их было две, то вторая бы накинулась тогда на Фесса.

— Что толку сейчас об этом рассуждать? — пожал плечами Фесс. — Пусть и одна, все равно это страшное чудовище. Думаешь, мы можем напасть на нее? Это безумие. Она успеет убить одного из нас, если не двоих, а может, и всех. По крайней мере, даже если мы победим, без раненых не обойдется. Я-то видел, как она наносит удар за ударом в течение нескольких секунд, прямо в точку. Она пронзила Вольша, как острога Странника — рыбу. Он даже не успел понять, что случилось!

— Нет, я и не думал о нападении, — покачал головой Шайтис. — Наоборот. Я предлагаю вот что: поискать другой вход, поскольку вполне возможно, что кровавый зверь всего один и находится он здесь.

— Ты думаешь, их тут полно, этих входов и выходов? — буркнул Аркис.

— Похоже на то. Есть пещера, где попался Вольш, есть другая — которую видел ты, на лавовом спуске. Эта — третья. Я рассуждаю так. Хозяин вулкана наслал на нас туман. Но явно не затем, чтобы отпугнуть от этого входа с мечерылой тварью. Тогда... похоже, рядом есть еще один вход. — Он энергично кивнул. — Давайте вот что... Пройдем еще немного по карнизу, а если ничего не обнаружим — ну что ж, эту часть склона мы обследовали.

— Звучит разумно, — согласился Ференц. — Мне не о чем спорить, ты ведь не просишь меня зайти туда, внутрь.

— Тогда пошли. Хватит терять время на болтовню и рассуждения, — проворчал Аркис.

Он двинулся первым, потом — Ференц, а Шайтис оказался сзади.

Сверху опять начал сыпаться снежок — из маленького облачка над ними. На небе заря развесила багровую дугу, край которой отливал голубизной из-за блеска звезд; Шайтис чувствовал, что его компаньоны сфокусировали свои сознания поля впереди, прощупывая опасность. Он мог без опаски пообщаться с Шайтаном.

— Ну как тебе ситуация? — послал он сообщение под сильной защитой. — И потом, зачем ты наслал снег? Ты ведь собирался заманить их, зачем же тогда пугать?

Ответ пришел без промедления.

— Ситуация очень удачная для нас с тобой. Это во-первых. Во-вторых, снег. Он помог отвлечь их внимание — особенно гиганта. Теперь слушай внимательно. Я опишу дальнейший твой маршрут. Скоро у вас на пути будет скалистый выступ с расщелинами. Сквозь одну из них текла когда-то лава, по ней удобно идти. Она приведет тебя прямо к моему жилищу. Что же касается твоих спутников — им осталось всего ничего. Они не успеют добраться до меня. По крайней мере — своим ходом.

Ни тени иронии не было в ледяном голосе Шайтана. Шайтис ничего не сказал в ответ; тем временем Аркис остановился, за ним — Фесс. Шайтис подошел к ним.

Прямо перед ними почти отвесный склон скалы и карниз, на котором они стояли, рассекала глубокая трещина шириной чуть больше шага.

— Что дальше? — спросил, глядя на них, Аркис.

— Вперед, — сказал Шайтис.

То ли он ответил слишком поспешно, как будто знал обо всем заранее, то ли тон был излишне уверенным, но гигант пристально посмотрел на него, довольно долго не отводя взгляда.

— Это похоже на след небольшого землетрясения. Если там и есть пещера, она обвалилась.

— Разберемся, когда увидим. Я чувствую, что это очень близко.

— Выходит, не я один начеку, — сузил глаза Фесс. — Ладно, Аркис, давай вперед.

Прокаженный, что-то бормоча себе под нос, перешагнул разлом, покачнулся, но восстановил равновесие. Они двинулись дальше.

Они миновали еще полдюжины таких же расщелин, когда Аркис вновь остановился.

— Ха! — сказал он. — В этой трещине есть как бы пол — похоже на замерзший ручей.

— Поток древней лавы, — уточнил подошедший следом Ференц.

Шайтис догнал их. Он посмотрел на залитую лавой расщелину.

— Поток из самого сердца вулкана. Похоже, мы нашли то, что искали.

Ференц ступил на лаву, в тень, образованную стенками расщелины.

— Дай-ка мне оглядеться.

Аркис последовал за ним, Шайтис присоединился последним. Все трое внюхивались, ища следы опасности.

— Ничего не чувствую! — наконец сказал Аркис.

— Я тоже, — присоединился Шайтис, с облегчением понимая, что не слишком чуткий Мордоворот не почуял опасности (сам он сразу ощутил крайнюю негостеприимность этого места).

Ференц, похоже, чувствовал то же, что и Шайтис, но, в отличие от последнего, решил прямо об этом сказать.

— Мне тут совсем не нравится. Пахнет точно, как та пещера, где Вольш получил свое.

— Тебя здорово потрясла смерть Вольша, ты прямо зациклился на ней, — ответил ему Шайтис. — И потом, нас-то тварь уже не застанет врасплох. Кто предупрежден, тот вооружен. Да и мы опять-таки втроем. У меня и Аркиса есть могучие боевые рукавицы, а твои когти еще страшнее. Что же касается кровавого зверя — ты же помнишь, мы почти убедились, что он сторожит ту, первую пещеру. — Он опять понюхал воздух. — Знаешь, я думаю, это просто хитрость. Хозяин вулкана, чтобы как-то защитить это место, оставил здесь запах опасности. Ну, а запах — он и есть запах, не более того. Нас ждет успех, я чую это. Я за то, чтобы двигаться вперед.

Он перевел взгляд с Фесса на Аркиса. Тот пожал плечами.

— Если хозяин обосновался тут со всеми удобствами, я бы не прочь все это поиметь. Хватит с меня лишений. Добрая красная жратва, а потом — бабы. Может, тут его гарем?

— Я не слишком хорошо помню предания, — признался Шайтис, — но вроде бы говорили, что кое-кто из изгнанных лордов захватил с собой любовниц. Когда окажемся там, тогда и проверим.

— Да, отдохнуть — это неплохо. Я бы тоже не отказался расслабиться. Ладно, согласен. Идем, — решился Фесс.

— Вот как? Ты переменил мнение? — нахмурился Шайтис. — Или теперь ты тут главный? Хочешь, чтобы твое слово было решающим, Фесс? И что же ты решил? Послать первым Аркиса?

— Ну, мы же не можем стоять здесь вечно! — ответил Фесс. — Ладно, если ты не против, первым пойду я.

Именно это и требовалось Шайтису.

Тьма ущелья для Вамфири была все равно что дневной свет. Они видели даже лучше, чем снаружи — голубой свет звезд и зарево в небе только слепили. Ференц быстро шагал по ровным участкам и замедлял ход, встречая груды камней или пригибаясь там, где своды расщелины спускались слишком низко. Временами приходилось замедлять скорость из-за выплесков лавы, почти перекрывавших туннель. Порой в стороны разбегались ответвления, но Фесс неуклонно следовал вдоль основного потока лавы.

Аркис шел след в след за Ференцем, последним шел Шайтис. По мере их продвижения ощущение опасности возрастало, но это только подтверждало в глазах Аркиса и Фесса идею Шайтиса о том, что хозяин этих мест намеренно навеял ауру зла, желая отпугнуть непрошеных исследователей.

Шайтис был начеку. Ему хотелось переговорить с Шайтаном, но риск был слишком велик — его спутники вели острый ментальный поиск во всех направлениях, чтобы вовремя обнаружить малейшие признаки чужого разума. Они все глубже продвигались к сердцу вулкана. Наконец Ференц шепнул:

— Мы прошли не меньше половины туннеля. Надо перегруппироваться.

— Чего там еще? — пробурчал Аркис. Голос его отдался эхом, отразившимся от стен туннеля и постепенно стихшим вдали.

— Болван, — зашипел на него Фесс, дождавшись, чтобы его шепот был слышен. — На кой мы шныряем разумом, как летучие мыши, и рвемся вперед через все преграды, подобно голодным волкам, если в любую минуту ты готов поднять тарарам и все испортить. Хочешь, чтобы враг был готов к нашему приходу?

— Черт возьми, — ответил шепотом смущенный Аркис, — если он у себя, нам не подкрасться втихую.

— Может, и так, — вмешался Шайтис, — но впредь давайте без шума.

— Пора перестроиться, — сказал Ференц. — Я шел все время первым, и мое чутье требует отдыха. Пусть Аркис сменит меня.

— Нет проблем. — Аркис сменил его, довольный этой ролью. Но через дюжину шагов остановился. — Стойте! Тут что-то не так.

Все они почувствовали это: полная пустота, зона молчания в поле чутья — ни добрых, ни злых излучений; какое-то застойное болото эмоций. Даже от камней обычно что-то исходит, а здесь царила полная тишина. Они слишком хорошо знали, что это такое: искусственное глушение. Кто-то хотел, чтобы они решили, что его здесь нет, хотя на самом деле он был именно тут.

Тело Шайтиса напряглось как струна, и казалось даже, что эта струна звенит; он знал, что остальные чувствуют то же самое. Аркис что-то прохрипел, но и хрипеть уже было поздно.

В этот момент тяжелая завеса ментального глушения лопнула и на Шайтиса обрушилось чувство страха, охватившее идущего впереди. Волны ужаса накатывали сквозь прорехи в ментальном экране. Шайтис увидел сгусток ужаса — ужаса, бывшего когда-то Аркисом Мордоворотом. Смерть оказалась куда страшнее прозвища!

Трудно сказать, откуда явилась Тварь — из бокового туннеля или ниши, а может, она поджидала за уступом лавы, — но она была стремительна и беспощадна, — точно такая, как описал ее Ференц.

Казалось, что валун, похожий на белую в черных крапинах глыбу мрамора, на глазах ожил и обернулся монстром; ноги сливались в стремительном беге, клыки скрежетали по камню. Длинное костяное рыло, нацеленное на Аркиса, по всей длине было увенчано то ли шипами, то ли крюками. Громадные пустые глаза завораживали жертву.

Аркис взмахнул рукой в боевой рукавице, но Тварь метнулась быстрее, чем мог уследить взгляд. Костяной меч одним махом почти перерезал мощную шею Аркиса, а зубчатая пасть щелкнула и напрочь отхватила правую руку с боевой рукавицей. Монстр отпрянул и ударил еще раз, окончательно перерезав горло. Третий удар пришелся прямо в сердце. Тело Аркиса беспомощно закачалось на костяной пике; хлынувшая изо рта кровь обагрила его желтые клыки.

Фесс рванулся прочь (“чтобы удрать”, — решил Шайтис), алые глаза расширились. Это был не только страх, в них светилась ярость! Гигант одной рукой оттолкнул Шайтиса и замахнулся другой. Когти на ней напоминали гроздь черных блестящих клинков.

— Ты, подлый ублюдок, ты предал нас! Тухлым было яйцо твоего отца, и гниль осталась в тебе!

— Ты что? — Шайтис заставил кисть руки расшириться и заполнить боевую рукавицу. — Ты рехнулся?

— Рехнулся, раз доверился тебе!

Ференц набросился на Шайтиса, он готов был разодрать когтями его тело и вырвать сердце. Но тут он увидел нечто, и это его остановило. Нечто позади Шайтиса.

Шайтан был неразличим на фоне вулканической лавы, такой же черный и блестящий. Его можно было заметить лишь из-за передвижения — поскольку он сам хотел быть обнаруженным. Фесс остолбенел, челюсть его отвисла. Он забыл, что намеревался сразить Шайтиса, и тот отблагодарил гиганта, обрушив мощный удар бронированного кулака на его громадную голову.

Тут предок Шайтиса отодвинул его в сторону, освободив от ослабевшей хватки Фесса, чье тело упало в тенета многочисленных щупальцев черного слизняка. Гигант не мог защищаться — его руки были плотно прижаты к бокам, — да он и не успел бы ничего сделать. Громадные губы монстра разлепились со звуком рвущейся кожи и обхватили лицо и всю голову Ференца!

Шайтис рванулся прочь, пошатнулся и ударился о скалу. Он внезапно почувствовал себя обессиленным — он, Шайтис! — и опустился наземь. Позади него шипел и булькал кошмарный кровавый зверь, высасывая остатки жидкости из тела Аркиса. А рядом могучее, “непобедимое” тело Фесса Ференца корчилось в животных судорогах, пока пасть Шайтана мяла и жевала его голову. И Шайтис подумал: “Если ад существует, то я — у его ворот!”

Не отрываясь от своего тошнотворного дела. Шайтан сверкнул малиновыми глазами. В мозгу Шайтиса вспыхнул ответ:

— Да, можешь считать это адом, и мы — его Владыки. Это наш ад, внук моих внуков, и мы возьмем его с собой на Темную сторону, а потом принесем во все остальные миры!
Часть 3
Глава 1Охотники и дичь

Гарри Киф, некроскоп, готовил возмездие. Данных, чтобы найти того, кто заслужил кару, казалось, вполне достаточно: молодой водитель-дальнобойщик, служит в фирме “Экспресс-Морозильники”; он же некромант; он же сексуальный маньяк; он же обезумевший серийный убийца, на счету которого (пока!) шесть молодых женщин.

На деле все выходило не так просто. Фирма имела дюжину отделений, разбросанных по всей стране, с изрядным количеством складов и морозильных камер; у них была пара сотен грузовых фургонов, половина которых всегда находилась в пути в любое время суток. Наберется не так много водителей, более или менее подходящих под описание, которым располагал Гарри (описание не слишком надежное, потому что то полубезумное похотливое создание, чьи черты он разглядел, было скорее плодом испуганного воображения, чем реальным человеком). Кроме того, похоже, “Морозильники” часто использовали случайных работников, и тот, кого искал Гарри, вполне мог оказаться одним из них.

И все-таки должен где-то быть хотя бы список их постоянных сотрудников. Гарри надеялся, что разыщет его, и там окажется этот Джон, вернее “Джонни”.

Во второй половине мая, в среду, в половине четвертого утра Гарри проник в главную контору компании в Лондоне, чтобы изучить регистрационные книги. Он прошел через пространство Мёбиуса, по пути останавливаясь в известных ему точках выхода, и наконец возник в дверях магазина на Оксфорд-стрит. В этот ранний час воздух был чистым — городской транспорт еще не успел отравить его — и даже бодрящим; ночное освещение придавало улице какой-то призрачный вид. Ветер ворочал в придорожной канаве обрывки брошенных газет, напоминавшие больших птиц, сонно хлопающих крыльями.

Гарри оказался прямо перед нужной ему конторой. Света в окнах не было; наличие ночного дежурного осложнило бы задачу, но его, как и надеялся Гарри, не оказалось.

Очутившись в здании, Гарри позволил своему развивающемуся чутью вампира отыскать нужный этаж, а потом — помещение, где хранились конторские книги. Запертая дверь для некроскопа не была проблемой; он создавал проходы там, где ему было нужно. Дважды он включал свет — исключительно по привычке, он ведь теперь не нуждался в освещении; натолкнувшись на большое, в полный рост, зеркало, он был и испуган, и заворожен представшей перед ним мрачной физиономией и светящимися глазами с алым отливом. Он, конечно, знал о происходящих с ним изменениях, но лишь сейчас осознал, насколько они стремительны. Это вызвало в нем смешанные ощущения и наполнило странными смутными желаниями. Возможно, их породила ночь, необычность места, азарт преследования. Что ж, он таков, каков есть. А дичь... дичь бывает разная.

Конторские книги хранились в грязном и запущенном помещении. Все вокруг пропахло кофе и застарелым табачным дымом. Здесь все было организовано по старинке: шкафы, набитые папками — выбирай и смотри. Гарри быстро проглядел список управляющих складами и отделениями, но данных о рядовых служащих не нашел. Зато нашел список адресов и телефонов отделений фирмы. Это сбережет ему хоть немного времени. Но больше, к сожалению, не было ничего.

Гарри испытывал досаду. Что предпринять дальше? Вероятно, начать с первого отделения и пройти по всему списку. И тут — сама по себе — пришла мысль о Треворе — скорее даже не мысль, а ощущение, что Джордан не спит и находится где-то поблизости. Чашечка кофе сейчас бы не повредила, и еще — пообщаться с другом, совсем немного, этого ему хватило бы, чтобы отвлечься от того чуждого, что овладевало им, опять почувствовать, что он — человек.

Маловероятно, что Тревор и впрямь проснулся, но на всякий случай Гарри послал сигнал — и тут же получил отклик.

— Кто это? — раздался в его мозгу безошибочно узнаваемый голос Джордана, такой отчетливый, словно он шептал, прижавшись губами к уху Гарри. — Это ты, Гарри?

Это было и похоже на мертворечь, и отличалось от нее. Что-то такое — как бы мертворечь наоборот — Гарри использовал, но давно, в те дни, когда лишился тела. И там тоже были свои отличия. Так что телепатия все же была для него делом новым. Она все еще поражала Гарри, казалась чем-то более... естественным, что ли? Да, так оно и есть; по сравнению с мертворечью все что угодно покажется естественным. Телепатия — это что-то вроде разговора по телефону с шипением и потрескиванием психостатических разрядов; мертворечь же — скорее скорбное завывание ветра в пустынном ущелье под безмолвно плывущей полной луной. Попросту говоря, одно дело — контакт сознания двух живых людей, и совсем другое — метафизическое общение живого с мертвым.
* * *

Джордан, казалось, был не совсем уверен в том, что узнал Гарри и как бы не торопился признать, что это он, Тревор. Это было непонятно. Некроскоп нахмурился:

— А кто же еще, Тревор?

Признав его голос, Джордан наконец успокоился и вздохнул с облегчением. Гарри насторожился — что-то явно произошло. Вдобавок Тревор сказал:

— Гарри, ты знаешь мое старое пристанище в Барнете? Я сейчас здесь. Пока не знаю, надолго ли. Я бы хотел выбраться отсюда. Я пока не могу объяснить, в чем дело. Это небезопасно. Не мог бы ты прийти сюда, прямо сейчас?

— У тебя неприятности? — Почуяв опасность, Гарри сразу включился. Он все еще ощущал обеспокоенность в голосе Джордана.

— Не знаю, Гарри. Я отправился в Лондон — посмотреть, что можно для тебя сделать, — но все каналы были перекрыты, практически с самого начала. Я-то собирался понаблюдать за ними, за отделом. Черт возьми, я никак не ожидал, что кто-то будет наблюдать за мной.

— Даже сейчас кто-то следит?

— Да, сейчас тоже.

— Уже иду, — сказал Гарри.

Он создал дверь Мёбиуса, шагнул туда и исчез; послышался легкий хлопок воздуха, взметнувший бумаги в незакрытом шкафу. И раньше, чем они улеглись, Гарри уже был в Барнете, куда влекла его мысль Тревора.

Он беззвучно появился в комнате, где обосновался телепат, на втором этаже дома. Окна выходили в мощенный булыжником проулок; там виднелся край ограды парка, а за ней — темная живая масса деревьев. В комнате было темно, Тревор стоял у окна, глядя сквозь занавеску на улицу, желтеющую в свете электрических фонарей.

Гарри подошел к стене и включил свет. Тревор мгновенно развернулся и присел, согнув ноги в коленях. В руках у него был револьвер.

— Все в порядке, — сказал ему некроскоп. — Это я.

Тревор судорожно вздохнул и почти упал в кресло. Потом показал Гарри на другое, приглашая садиться.

— Ты так внезапно появляешься!

— Ты ведь звал, — напомнил ему Гарри.

— Я стоял у окна, весь на взводе, и глядел на улицу. И вдруг — позади зажигается свет!

— Это вышло случайно. А может, и нет. Если бы я просто позвал тебя, ты бы обернулся и увидел в темноте мои глаза. Не знаю, что подействовало бы сильнее — это или внезапный свет.

— Твои глаза?

— Красные, как адское пламя, — кивнул Гарри и скорчил гримасу. — И с этим ничего не поделаешь. Эта штука, что во мне, Тревор, она чертовски сильная.

— Но какое-то время у тебя еще есть?

— Сам не знаю, сколько у меня времени, — пожал плечами Гарри. — Надеюсь, хватит, чтобы доделать одно дело, а потом — отправлюсь отсюда. — Он наконец тоже сел. — Ладно, а теперь было бы неплохо, если бы ты убрал пушку и рассказал мне, в чем дело.

Джордан уставился на револьвер, который держал в руке, потом хмыкнул и затолкал его в наплечную кобуру.

— Я стал нервным, как кошка, — заметил он, — или, скорее, — как мышь, за которой следит кошка.

— За тобой следят? — Гарри хотел понять, куда направить мысленный поиск. Связаться с Джорданом было просто — он знал, кого ищет; то же самое было с Пакстоном. Но искать кого-то, кого он не знал, — этим искусством он пока не владел. — Ты уверен?

Джордан встал и выключил свет, потом вернулся к занавеске.

— Уверен, как никогда. Он — или они — прямо сейчас прощупывают меня — откуда-то поблизости. А если и не прощупывают, так по крайней мере глушат. Блокируют меня. Я не могу пробиться сквозь них. Подозреваю, что это отдел — кто же еще? Но как, черт побери, они могли узнать, что я вернулся? В смысле, что я ожил? — Он снова поглядел на Гарри, на его ставшее вдруг чужим лицо, и сказал: — Я... понимаю, что ты имеешь в виду.

Гарри кивнул. В темноте он — высокий темный силуэт с алыми глазами — казался посланцем преисподней. Но у них были проблемы поважнее, чем цвет глаз Гарри.

— Что ты чувствуешь, когда за тобой наблюдают и блокируют твой разум?

— Когда кто-то за тобой следит — это понятно, ты сам чувствовал такое с Пакстоном, а блокировка или глушение — это как экран в мозгу, постоянный фон.

— Но я и не догадывался о Пакстоне, пока ты не сказал. Он был просто как зуд. А насчет ментального глушения...

— Ладно, — Тревор тоже пожал плечами. — Я тебе покажу. Направь свои мысли точно на меня.

Гарри так и сделал. У него в мозгу тут же возник ровный гул. Он не смог бы понять, что это такое, если бы Джордан не объяснил заранее.

— Если ты столкнешься с чем-то подобным, — сказал Джордан, — значит, кто-то тебя глушит. Специально. Я точно знаю, пришлось столкнуться не раз. Русские экстрасенсы использовали такое, чтобы прикрыть особняк в Бронницах. Мы пробовали прорваться через их глушение к ним, а они — к нам. — Он испытующе посмотрел на Гарри. — Ты, кстати, и сам непроизвольно делаешь то же самое — кроме тех случаев, когда хочешь узнать чьи-то мысли или дать кому-то прочесть твои. Но у тебя это по-другому. Что-то присутствует постоянно и все время растет. Это не статическое поле, а что-то еще. И все происходит как бы естественно, так что ты можешь и сам не знать, что делаешь это. Нет, “естественно” к тебе не подходит, скорее... ну, в отделе мы называли это мозговым смогом.

— Я уже думал об этом, — кивнул некроскоп. — Это выдает меня с головой. Экстрасенсы Дарси давно должны были понять, кто я. В противном случае их всех пора уволить. Так что, похоже, талант, который мне передал Уэллесли, больше ни к чему. Хотя... возможно, это и не так. — Он задумался на минуту. — Да, определенно не так. Способ Уэллесли — словно пелена, накрывающая тебя всего: он не просто защищает мой мозг от подслушивания, но полностью отгораживает его. А сознание вампира — это просто мозговой смог, как ты и сказал. Но вот что мне непонятно: почему Пакстон раньше не открыл, что со мной случилось? А с другой стороны, как он вообще сумел до меня добраться?

— Это же было самое начало твоего превращения, — ответил Джордан. — Твое естество еще не окрепло. Оно и сейчас не достигло полной силы, а мне уже нелегко было до тебя добраться. Я раз шесть за эти два дня пытался с тобой связаться, — но ничего не получалось, пока ты сам не захотел. Да, кстати. Ты сейчас упомянул Дарси Кларка, верно? Так вот... — Внезапно он замолчал и предостерегающе поднял руку: — Погоди!.. Ты что-нибудь чувствуешь?

Гарри покачал головой.

— Только что была попытка, — сказал Джордан. — Кто-то хочет добраться до меня. Я расслабился, и они тут же попытались вновь.

Гарри шагнул к большим окнам в глубине эркера, где стоял Джордан, стараясь оставаться в тени.

— Ты сказал, что решил убраться отсюда. Что ты имел в виду?

— Только то, что мне неизвестны их мысли, — ответил Тревор. — Не сомневаюсь, что это отдел, но чего они хотят? Знают ли они, что это я? Маловероятно: что же я, восстал из мертвых? А с другой стороны, кем еще я могу быть с их точки зрения, если я телепат и нахожусь в квартире Тревора Джордана? И наблюдение, которое они ведут — это напоминает мне времена, когда мы обложили Юлиана Бодеску. Кем же, черт возьми, они считают меня, а, Гарри?

Гарри ответил не сразу.

— Кажется, я начинаю понимать. — Он схватил Джордана за локоть. — Ты прав: это в точности совпадает с тем, что они делали, когда охотились на Бодеску. А это может означать только одно: их интересует не столько, кто ты, сколько во что ты превратился!

— Так они, по-твоему, считают меня...? — присвистнул Джордан.

— Почему бы и нет? Ты ведь восстал из мертвых, верно?

— Но от меня не исходит мозговой смог.

— Как и от меня — до недавних пор.

Джордан опять посерьезнел.

— Выходит, они хотят понаблюдать, как пойдет дело, а уже потом напасть! Тогда все становится ясным. Вот почему это так меня тревожит. Я прямо-таки ощущаю эти их подозрения. Такое чувство, словно они дышат мне в затылок. Гарри, Гарри, они решили, что я вампир!

Гарри попытался успокоить его:

— Ты же на самом деле не вампир, Тревор, и это легко доказать. И потом, возглавляет отдел Дарси Кларк. Кстати, что ты собирался рассказать мне о нем?

Джордан отошел от окна. Он взглянул еще раз на Гарри и решил, что со светом будет лучше, подошел к стене и повернул выключатель. Потом вернулся на место и тяжело опустился в кресло.

— Дарси сейчас дома, — сказал он, — и ему очень плохо. Как ты помнишь, предполагалось, что я понаблюдаю именно за ним. Ведь он был во главе всего и должен был знать обо всем, что затевается. Но теперь он, похоже, в отставке. И хотя сам он не телепат, кто-то другой окружил его достаточно надежным щитом, так что трудно что-то уловить.

Это звучало мрачно. Наконец Гарри заговорил:

— Думаю, нам надо встретиться с ним. Прийти к нему и прямо спросить, что происходит. Отдел, я чувствую это, просто ждет, когда я совершу ошибку. Но если это подтвердит Дарси — все станет ясно.

— Ну что ж, все равно отсюда пора убираться, — пожал плечами Джордан. — Я больше не выдержу. Боже, мне не по душе, когда за мной следят, тем более — когда неизвестно, кто и почему.

— Ладно, — кивнул Гарри, — а потом? Вернешься опять сюда или как? Есть одно дело: мне нужна помощь, чтобы разобраться с этой тварью — серийным убийцей. Можно обосноваться у меня в Боннириге. По крайней мере пока. И это позволит нам подстраховать друг друга, самим выследить наших преследователей. И когда все, что я наметил, будет сделано, то перед моим отбытием — то есть до того, как я покину этот мир, — мы найдем способ разобраться с отделом и уладить проблему твоего воскрешения.

— Звучит здорово, — с облегчением вздохнул Джордан. — Скажи, что требуется, Гарри, я готов хоть сейчас.

— Требуется повидать Дарси. Он ведь живет один, как и большинство экстрасенсов, верно? Помнится, он обитал в Ходдедоне, он по-прежнему там? И потом, ты не знаешь, нет ли с ним женщины? Насчет Дарси я спокоен, а вот пугать женщин мне совсем не хочется.

— Насколько мне известно, никаких женщин, — покачал головой Джордан. — Дарси слишком давно женат на своей работе. Но он больше не живет в Ходдедоне. У него дом в Кроуч-Энде, это в миле или двух отсюда. Улица называется Хаслмир-Роуд. Уютное местечко с садиком. Он переехал пару недель назад, сразу после дела в Греции.

— Я не знаю этих мест, но ты мне объяснишь, — кивнул Гарри. — Тебе нужно что-нибудь взять с собой?

— Дорожная сумка у меня наготове.

— Тогда можно двигаться прямо сейчас.

— В двадцать минут пятого? Как скажешь. Машины у меня нет, так что можно пройтись пешком или вызвать...

Джордан умолк; он понял свою ошибку, как только увидел ухмылку на лице Гарри.

— Такси не потребуется, — заявил некроскоп. — У меня собственный транспорт.
* * *

Дарси Кларк не ложился, он мерил шагами комнату и делал это с вечера всю ночь напролет. Причиной беспокойства не был его дар — сам он не подвергался ни малейшей опасности, — он тревожился из-за ситуации, сложившейся в отделе, из-за того, что там замышлялось в это самое время. А также из-за Гарри Кифа. Впрочем, это было одно и то же.

Когда Гарри с помощью пространства Мёбиуса доставил Джордана на лужайку перед домом Кларка, сквозь кустарник и деревья ярко пробивался свет окон первого этажа.

— Можешь открыть глаза, — сказал Гарри телепату, которого слегка качнуло, когда он снова почувствовал силу тяжести после мига невесомости. Ощущение было как в лифте, когда он падает вниз, а потом тормозит у нужного этажа, только вот у этого лифта не было стен, а также пола и потолка, и падал он во все стороны сразу. Поэтому Гарри и попросил Джордана на минуту закрыть глаза.

— О боже, — прошептал Джордан, оглядывая ночную улицу и все вокруг.

“Бог? — подумал Гарри. — Кто знает, может ты и прав. По крайней мере, Август Фердинанд считает, что пространство Мёбиуса и есть Бог!” Он поддержал телепата за локоть и промолвил:

— Понимаю. Забавное ощущение, верно?

Джордан с благоговением посмотрел на Гарри: сверхъестественное, не укладывающееся в голове было для некроскопа мелочью, пустяком, чем-то забавным. Наконец Джордан успокоился и сказал:

— Отличное попадание, Гарри. Это дом Дарси.

Они прошли сквозь садовую калитку и двинулись через кусты к дому. Над входом сиял молочный шар электрического фонаря, словно маленькая луна, притягивая рой мошкары. Гарри велел Джордану отойти в сторону и, надев темные очки, нажал кнопку звонка; немного погодя в доме послышались шаги.

Дверь была снабжена смотровым глазком; Кларк прижался к нему и увидел Гарри, который стоял на пороге, глядя на него в упор. Талант Дарси не имел ничего против, когда он открывал дверь, и это говорило о многом.

— Гарри? Входи, входи!

— Привет, Дарси, — ответил Гарри, пожимая протянутую руку, — ты только не волнуйся, но со мной тут кое-кто еще.

— И кто... — начал было Дарси, но тут его взгляд упал на Джордана. — Тревор??? — пробормотал он и отшатнулся, вздрогнув.

Гарри шагнул к нему, приговаривая:

— Все хорошо, все хорошо.

— Тревор! — Кларк тяжело дышал, вытаращив глаза, его лицо внезапно стало серым. — Тревор Джордан! Боже правый! Спаси и помилуй!

Гарри не любил, когда попусту поминали Бога, но тут повод безусловно был.

Тревор Джордан подошел и взял Кларка за другую руку; тот напрягся, пытаясь освободиться. Но это была лишь естественная реакция; его талант не вмешивался.

— Дарси, это в самом деле я, — Джордан улыбнулся. — И все хорошо.

— Все хорошо? — переспросил тот севшим голосом. — Значит, это действительно ты? Да, я и сам это вижу. Но ведь ты мертв, я же знаю. Ведь я был с тобой в больнице, там, на Родосе, когда пуля пробила тебе голову!

— Может, нам зайти в дом и там все обсудить? — сказал Гарри.

Кларк посмотрел непонимающим взглядом на него, потом на Джордана — словно оба они были ненормальными. Или он сам сошел с ума?

— Что ж, можно и обсудить, почему бы и нет? А затем, надеюсь, я проснусь!

В гостиной Кларк показал им на кресла, налил выпить, действуя механически, словно робот, и извинился за беспорядок — мол, еще не успел обжиться. Потом сам осторожно уселся в кресло и одним глотком осушил большой стакан виски... и вновь вскочил на ноги.

— Ну давайте, черт побери, говорите! Убедите меня, что я не сошел с ума!

Гарри усадил его обратно и кратко пересказал последние события, опуская ненужные подробности.

— И вот мы пришли к тебе, чтобы узнать, что происходит и что вы там в отделе затеваете. Хотя я почти уверен, что и так все знаю. И рассчитываю на твою помощь, хочу, чтобы ты отвлек их от меня, пока я не закончу то, что обязан сделать.

Кларк наконец захлопнул рот, повернулся к Джордану и уставился на него. Да, это был Джордан, такой же, каким Кларк всегда его знал. Но он все же схватил Тревора за руку и крепко стиснул ее, продолжая разглядывать его еще внимательнее, словно желая убедиться на все сто процентов. Но деваться было некуда: это был Тревор Джордан, вне всякого сомнения. Телепат со своей стороны сочувственно и безропотно позволял своему старинному другу придирчиво вглядываться в каждую черточку знакомого облика.

У Джордана было открытое продолговатое лицо с серыми глазами, начинающие редеть светлые волосы, слегка прикрывали лоб; свойственное ему ранее мальчишеское выражение удивления сменила печать забот. По его губам всегда можно было угадать обуревавшие его чувства: обычно насмешливо изогнутые, когда что-то было не так, губы бывали плотно сжаты и выпрямлены, как сейчас, — значит, что-то не так.

“Добрый старый надежный Тревор, — подумал Кларк, — прозрачный, как стекло, открытый, как книга. Тревор Джордан, чуткий и всегда готовый действовать. Я не встречал еще человека, который бы не любил тебя. А если такой и был, что ж, ты просто обходил его. Но ты, конечно, знаешь, о чем я сейчас думаю — если это и впрямь ты”.

Джордан ухмыльнулся и сказал:

— Ты забыл добавить еще, что я красив и сложен, как бог! А что там насчет мальчишества? Ты что, считаешь меня большим ребенком, Дарси?

Кларк откинулся в кресле и дрожащей рукой потер разгоряченный лоб. Он долго смотрел попеременно то на Гарри Кифа, то на Тревора Джордана, потом наконец вымолвил:

— Что тут скажешь? Разве что — добро пожаловать, Тревор.

Они еще долго сидели, пили виски и разговаривали. Дарси рассказал то, что знал сам, и в заключение заметил:

— Так что Пакстон должен был сообщить о том, что я передал тебе папки с делами этих девушек, Гарри. Одного этого было достаточно, чтобы отстранить меня. А насчет того, что они придут за тобой... ты знаком с методами отдела не хуже меня. Да, рано или поздно, они придут.

— А за мной? — спросил Тревор.

— За тобой — нет, — сказал Кларк. — Потому что первое, что я завтра сделаю, — это поеду в город и обрисую ситуацию. Я могу позвонить министру в любое время, но сейчас слишком рано. Поэтому я поговорю в отделе с тем, кого застану из начальства, и, не сомневаюсь, они полностью разберутся во всем, что происходит. Это поможет отвлечь их на время от Гарри.

— Надеюсь, — бесстрастно промолвил некроскоп, — что они в самом деле отвяжутся от меня.

Он снял темные очки и попросил Дарси погасить свет.

Увидев лицо Гарри в темноте, бывший глава отдела тихо проговорил:

— Гарри, я также надеюсь на это — ради них же самих.

Гарри знал, что Дарси не хитрит с ним; Дарси — один из немногих людей во всем мире, кому он может доверять. Но вампирское естество некроскопа набирало силу, и поэтому он видел в Дарси Кларка и друга, и врага. Предвидеть, то есть достоверно предсказывать будущее Гарри не умел; он хорошо знал, что прогнозирование будущего — дело ненадежное, полное парадоксов. Но он чертовски точно мог предсказать, что на него надвигается. Если ему придется пробыть здесь, в этом мире, дольше, чем он планировал, если дело, которое он себе наметил, задержит его хоть на несколько дней, вполне может случиться, что Дарси примкнет к его преследователям. Поскольку превращение Гарри бурно прогрессировало, отделу понадобятся все специалисты для борьбы с ним, а уж Дарси — тем более. Так или иначе, но он тоже будет втянут в эту борьбу.

У него нет выбора: рано или поздно носитель заразы должен быть уничтожен. Просто, как дважды два.

— Послушай, Дарси, — сказал Гарри, когда свет снова был включен, — если бы мы когда-нибудь пошли друг против друга, остановить меня мог бы только ты. Вот причина, по которой я тебя побаиваюсь. Ты слышал, что я теперь телепат? Это правда. И я подумал: ты не будешь против, если я загляну в твое сознание?

Талант Дарси не подавал сигнала тревоги. Ведь Гарри не собирался вредить ему. То, что он собирался сделать, было своего рода страховкой; потом, когда опасность минует, ее можно будет аннулировать. Вредить Кларку — нет; только его дару. Ведь это было единственное, чего боялся некроскоп; пойти против Кларка, зная, что его не победить, что охраняющий его ангел встанет на защиту. А если Кларка лишить дара, он станет беспомощным. Пока Гарри остается здесь. А потом... потом можно будет вернуть дар обратно.

— Хочешь заглянуть в мой мозг? — переспросил Дарси.

— Если ты не против, — кивнул Гарри. — И только при твоем содействии.

Кларку это ничего не говорило.

— А разве ты не читал мои мысли, как только что Тревор?

— Это разные веши, — ответил Гарри. — Мне нужно, чтобы ты пригласил меня. Как будто в твоем мозгу есть дверь, и ты ее распахиваешь.

— Раз ты так хочешь... — пожал плечами Дарси; его глаза встретились с глазами некроскопа и утонули в них. Через мгновение Гарри проник в его мозг.

Найти то, что ему было нужно, не составляло труда. Это было игрой природы, мутацией. И от этого зависел дар Кларка, всю жизнь охранявший его от внешних опасностей. Но дар оказался бессилен оградить себя самого от внутреннего нападения, от опасности, которая звалась Гарри Киф.

Тут не было переключателя, который можно было бы повернуть, поэтому Гарри пришлось просто окутать весь этот участок пеленой Уэллесли. На это понадобилось не больше времени, чем рассказать об этом. И вот Гарри уже покинул мозг Кларка. Он был доволен, что сумел подавить дар Кларка — на время, конечно.

— И это все? — удивился Дарси. — Ты убедился, что я не причиню тебе вреда?

“Еще бы, — подумал Гарри, кивая тем временем Кларку. — Даже если бы ты и попытался, ты теперь беззащитен. А это значит, что я, наоборот, защищен”.

И тогда он услышал голос в своем мозгу.

“Значит, он теперь беззащитен, — сказал Джордан. — Почему бы не предупредить его?”

“Нет, — ответил Гарри. — Ты же знаешь Дарси: у него пунктик насчет собственной безопасности. Что меня всегда удивляло, так это то, что, несмотря на его странный дар, он всегда словно опасается споткнуться или что-то в этом роде”.

“Будем надеяться, что с ним ничего не случится за это время”, — услышал он в ответ.

— И что теперь? — обратился к Гарри Кларк.

— Все в порядке. Я убедился, что ты не пойдешь против меня, — сообщил Гарри. — А теперь нам пора.

— Мне пришло в голову, — сказал Джордан, — что отдел, похоже, знает о том, что мы были здесь. Тебе нужно, Дарси, чтобы сохранить их доверие, позвонить дежурному и подтвердить это. Пусть они убедятся, что ты не в сговоре с нами. А одновременно используешь свое влияние, чтобы снять подозрение с меня.

— Мое влияние! — скривился Дарси. — В настоящий момент оно уже не то, что прежде. Но я, конечно, попытаюсь. — Он взглянул на Гарри. — И чем ты собираешься заняться? Или я не должен спрашивать?

— Ты не должен спрашивать, но я все равно скажу: мы попытаемся поймать серийного убийцу. Я не могу это так оставить. Это и есть то дело, которое я должен закончить до того, как уйти.

— Ты уйдешь незапятнанным, — кивнул Дарси, — так и должно быть. Ты всегда был легендой, Гарри, славной легендой.

Гарри не ответил. Ни слава, ни бесчестье не трогали его. Только одно имело значение — его навязчивая идея. Более того, Гарри знал, почему это стало его манией. Его вынуждают убраться отсюда, покинуть мир, за который он боролся. Не сию секунду, но скоро это придется сделать. Вампир, тем более Вамфир, упорен и привязан к месту обитания. Почти поверженный, Гарри продолжал бороться. И если с кем-нибудь сразиться, так уж лучше с тем дьяволом. Серийным убийцей, некромантом, мучителем Пенни и других невинных...

Гарри и Тревору пора было отправляться. Они коротко простились с Кларком, и Гарри снова велел Джордану закрыть глаза. Дарси Кларк смотрел, как они уходят. Вот они перед ним, до них можно дотянуться рукой. И вот их нет. Пусто.
Глава 2Поиски Джонни

Ночь в Эдинбурге шла на убыль, а Гарри еще так много нужно было сделать. Но теперь, когда он взялся за дело, он должен завершить его любой ценой. Если не получится ночью, значит — утром.

Летом рано светает, с этим ничего не поделаешь, но все же это скорее неудобство, чем серьезная проблема. Солнце не остановит его — пока что оно не смертельно, — но от яркого света он чувствует себя больным. Темные очки и шляпа с большими полями защищают его глаза и лицо, но они же чертовски выдают его. Гарри вынужден подолгу не вынимать рук из карманов, словно расхлябанный хулиган-юнец или дешевый политикан, — но без этого не обойтись. Слава Богу, хоть английская погода почти всегда на его стороне. Тревор, впрочем, не испытывал никаких ограничений и мог ходить по улицам сколько угодно в любое время.

Дома у некроскопа, в Боннириге, они выпили кофе (Гарри предпочел бы хорошее красное вино, но оно кончилось) и поделили между собой список складов фирмы “Экспресс-Морозильники”. Они решили проверять все склады по алфавиту, пока не найдут нужный. Джордан будет работать днем, а Гарри обеспечит доставку, ночью настанет черед Гарри, и Джордан подстрахует его. Телепат хотел знать, почему некроскопу так важно это дело, и Гарри продемонстрировал ему в своем сознании ряд картин, полученных от Пенни Сандерсон и Памелы Троттер. Теперь Джордан был полон рвения, как и он сам. Монстр на свободе, и его надо прикончить.

— Я уверен, у них должны быть ночные дежурные, — сказал Джордан, изучая свою часть списка, — но в такую рань их можно не бояться — дремлют в укромных уголках. Можно проверить несколько складов прямо сейчас, пока не пришли на работу водители, грузчики или еще кто-нибудь.

— Наш приятель — водитель, — сказал Гарри. — Он ездит по магистрали Ml или, возможно, по А1 или А7. Пожалуй, стоит начать со складов, расположенных поблизости от основных маршрутов.

Джордан просматривал досье на убитых девушек. Его заинтересовал отчет по делу Пенни. Думая о своем, он спросил:

— Гарри, тебе известно, что тело Пенни было найдено в саду у ограды замка?

— Да, — нахмурился Гарри. — Это важно?

— Возможно. Там, в замке, расквартировано несколько небольших спецподразделений. А наш приятель, как мы знаем, поставлял мясо для разных кухонь и столовых той ночью, поэтому, когда поблизости никого не было, он мог перебросить Пенни через ограду.

Гарри кивнул.

— Я осмотрел то место, где ее нашли. И ограду тоже. Там есть травянистые холмики и довольно высокие насыпи. Так что нетрудно было бы перебросить труп, чтобы он соскользнул вниз и не получил никаких повреждений. На ее теле не было никаких увечий, кроме тех, что нанес он.

Его худое лицо окаменело от ярости, когда он вспомнил, как выглядела Пенни там, в морге. Тряхнув головой, чтобы освободиться от воспоминаний, Гарри прорычал.

— Короче, я еще раз посмотрю там. Это вполне вероятно. И тогда поле наших поисков сужается. Спасибо, Тревор. — И грустно добавил: — Видишь, из меня вышел плохой детектив...

— Слушай, — предложил Джордан. — Переправь меня в Эдинбург прямо сейчас, дай мне проверить все это. Ты же понимаешь, тебя там могут помнить, но меня-то они не знают. Я возьму с собой это досье. У меня сохранилось старое удостоверение отдела, я захватил его из дома. При расспросах это действует не хуже, чем форма полицейского. Я разберусь с этим делом, а ты пока продолжишь работу со списками складов.

Гарри показалось это разумным.

— Ладно, — сказал он. — Встретимся здесь ночью. А до тех пор мы можем периодически связываться. Только имей в виду, что солнце мне вредит. Это может помешать нам связаться. С другой стороны, если днем ничего не произойдет, это тоже неплохо. Только вот что... — Он нерешительно умолк.

— Да?

— Ты должен действовать сам по себе, — продолжал некроскоп. — Если отдел возьмется за меня, они не пощадят и моих друзей.

— Да, не пощадят, — согласился Джордан. — Но и не выбросят на свалку! И потом, Дарси сказал, что возьмет это на себя.

Гарри кивнул.

— Но он не возьмет на себя тот факт, что я стал вампиром. И ты сам знаешь, Тревор, что отдел не оставит мне ни малейшего шанса. Держу пари, приговор уже подписан, и они сейчас затыкают все дыры. Возможно, они еще держатся подальше отсюда, потому что это мой дом. Я здесь лучше ориентируюсь. Но рано или поздно даже тут станет небезопасно. Черт возьми, это будет западня для меня. Они уберут меня тихо и незаметно.

— Не каркай, Гарри, — сказал Тревор. — Давай сейчас попытаемся поймать этого Джонни, ладно? А потом будет время подумать об остальном.

“Он прав почти во всем, подумал некроскоп. — Почти — потому что потом времени не будет”.
* * *

На следующее утро министр вызвал Дарси Кларка в штаб-квартиру отдела. Когда Кларк пришел в свой бывший кабинет, министр сидел за его столом... а в углу стоял Джеффри Пакстон, скрестив на груди руки и подпирая спиной бронированное оконное стекло. Кларк предпочел бы обойтись без Пакстона, копающегося у него в мозгу, но в его положении жаловаться не стоило.

После обычного обмена любезностями министр отметил, что Кларк неважно выглядит.

— Я поздно лег, — ответил тот. — Я поспал только пару часов, как меня сюда позвали. Ладно, все к лучшему. Я пришел бы в любом случае. Знаете, прошедшей ночью у меня была пара визитеров. Сомневаюсь, что вы поверите мне, когда я скажу, кто был одним из них.

— Мы знаем, кто это был, Кларк, — вдруг вмешался Пакстон. — Гарри Киф и Тревор Джордан — вампиры!

Кларк был готов к этому. Он вздохнул и повернулся к министру.

— Этот слизняк обязательно должен присутствовать? Если эта извивающаяся дрянь должна непременно ковыряться в чужих мозгах, нельзя ли это делать на расстоянии? Например, за дверью?

Министр нахмурился.

— Вы хотите сказать, что Пакстон ошибается?

Кларк опять вздохнул.

— Я видел Гарри и Тревора минувшей ночью.

— Тогда, значит, вы утверждаете, что Гарри Киф и Джордан — не вампиры? — очень тихо произнес министр.

Кларк посмотрел на него, отвернулся и закусил нижнюю губу. Министр повторил:

— Они вампиры или нет?

Кларк повернул к нему лицо:

— Джордан — нет.

— А Киф — да?

— Вы ведь и так знаете об этом, верно? — огрызнулся Кларк. — Благодаря вот этому, — он обжег взглядом Пакстона, — этому скользкому червяку! Да, Гарри заразился. Он подцепил эту дрянь, защищая нас — всех нас — в Греции, когда я просил его помочь нам. Но он, как я себе представляю, не собирается стать убийцей. Что еще вы хотите от меня услышать?

— Надо полагать, многое, — ответил Пакстон.

Кларк поглядел на него, потом на министра, и понял, что до них не достучишься.

— Почему вы не даете мне просто рассказать все, что я знаю? Почему не хотите прислушаться к моим словам? Как знать, может, удастся что-то прояснить.

— Или сбить нас со следа, — предположил Пакстон.

Кларк бросил на него презрительный взгляд, потом посмотрел на сидящего за его столом министра и сказал:

— Похоже, ваш любимый попугай лопочет без всякого смысла. Черт побери, я не понимаю ни слова! Вы понимаете, о чем он мелет?

Министр, похоже, принял решение; резко кивнув, он сказал:

— Кларк, буду откровенным. Отдел следил прошлой ночью за твоим домом. И за домом Джордана тоже. Так что мы раньше тебя узнали, что Джордан вернулся из мертвых, что он воскрес. Как же так? Человек умирает, его хоронят — и вдруг он среди живых? Оживший труп? Так, во всяком случае, выглядит то, что нам известно. И не только Джордан, но и одна из убитых девушек тоже. Вампиры — кто же они еще?

— Вы даже выслушать не хотите, — с отчаянием произнес Кларк.

Но министр не слышал его.

— Мы знаем, когда Киф посетил жилище Джордана, когда и куда они пошли, и еще многое другое, так что даже если бы ты отрицал все это, то, что Киф вампир — это ведь факт! Почему мы так уверены? Потому что все признаки налицо. От него буквально пахнет вампиром — я имею в виду, что он прикрывается мозговым смогом. Это тебе тоже известно?

— Разумеется, я знаю, — ответил Кларк, чувствуя, что отчаяние наполняет его до краев. Он понял, что министр принял решение. Но какое? Чем оно грозит? Надо попытаться еще раз. — Как вы не понимаете что и тут ошибаетесь! При всем моем уважении, должен сказать, что вы ничего не знаете о вампирах. Вам не приходилось с ними сталкиваться. У вас ведь нет дара. Вам известно лишь то, что вы прочитали или услышали от других. А это далеко не все. На самом деле Гарри не может ничего поделать с этим мозговым смогом. Он не отгородился им, как вы выразились. Это просто следствие того, чем он стал. Этот смог — как хвост у собаки, а не сознательное действие. Если бы Гарри мог, он бы давно от него избавился — ведь это выдает его с головой.

Министр вопросительно посмотрел на Пакстона; тот неохотно кивнул. Или, скорее, мрачно. Кивок согласия? Встревоженный до предела, Кларк добавил:

— Надеюсь, вы хоть понимаете, как легко тут ошибиться?

Министр уставил на него неподвижный взгляд и промолвил:

— У всех вампиров есть этот мозговой смог — или нет?

Кларк моргнул — его нервы не выдерживали. Опасности не было никакой — его ангел не беспокоился, но все же напряжение не покидало его.

— Насколько нам известно, да, — признался он. — Во всяком случае, у всех, с кем мы имели дело. Когда телепат начинает прощупывать мозг вампира, он натыкается на этот смог.

Лицо министра побелело.

— Дарси Кларк, — начал он, — меня удивляет, что ты решился прийти сюда. То ли у тебя дьявольская выдержка, то ли ты сошел с ума. Или и впрямь не знаешь, что с тобой произошло.

— Произошло со мной? — Кларк чувствовал, как напряжение нарастает, но не мог понять, о чем идет речь. — Какого черта вы тут...

— У вас мозговой смог, — сказал, как выплюнул, Пакстон.

Кларк оторопел:

— Что??? У меня...

Министр крикнул:

— Эй, там! Мисс Клэри! Бен! Зайдите.

Дверь открылась, и вошла Миллисент Клэри, следом — Бен Траск. Девушка поглядела на Кларка и сказала дрожащим голосом:

— Это правда, сэр. Вы... у вас это...

Она всегда называла Кларка “сэр”. Он поглядел на нее, сделал шаг назад и затряс головой.

И тогда вмешался Бен Траск:

— Дарси, она сказала правду. Даже Пакстон сказал правду.

Кларк нерешительно сделал два шага вперед. Глаза Траска сузились, он отпрянул и вытянул руки!

Кларк глядел в знакомые глаза друга и не мог поверить.

— Бен, это же я! — сказал он. — Ведь твой дар должен подтвердить, что я говорю правду!

— Дарси, — ответил Траск, все еще держась на расстоянии, — ты попался. Другого ответа не жди.

— Я попался?

— Сам того не зная. Ты веришь, что говоришь правду, и если бы речь шла только об этом, я бы поверил. Но ведь есть и другие свидетели, Дарси. Ты слишком тесно общался с Гарри Кифом.

Кларк развернулся и посмотрел на окружавших его людей. Белый, как мел, министр за его, Кларка, столом. Пакстон с мрачным лицом, нервно теребящий лацкан пиджака, Траск, чей дар никогда не подводил — до сих пор. И Миллисент Клэри, все еще почтительная, хотя только что назвала его монстром!

— Вы сошли с ума, черт побери! Все до единого! — прохрипел Кларк. Он сунул левую руку в карман, выхватил удостоверение отдела и швырнул на стол. — Забирайте. Я покончил с этим, с вашей службой. Я ухожу. — Правой рукой он извлек из кобуры свой девятимиллиметровый пистолет.

— Замри, — завопил Пакстон и направил на него оружие, которое успел выхватить.

Удивленный, Кларк повернулся к нему с незаряженным пистолетом в руке — и тут Пакстон дважды нажал на курок.

Одновременно с грохотом оружия Миллисент Клэри и Бен Траск вскрикнули:

— Нет!

Первая пуля отшвырнула Кларка, вторая сбила с ног, развернула и отбросила к стене. Пистолет полетел на пол, он рухнул на колени у окровавленной стены, и рука судорожно дернулась к сердцу. Из двух отверстий на пиджаке толчками вытекала кровь, струясь по его пальцам.

— Черт! — прошептал он, а потом: — Что?..

Он упал лицом вниз, потом перекатился на бок. Траск и мисс Клэри опустились на колени возле него. Министр в ужасе вскочил, держась за край стола, чтобы не упасть; Пакстон шагнул вперед, все еще держа наготове оружие; с лицом белым, как лист бумаги, на котором рот и глаза зияли, словно дыры.

— Он достал оружие, — сообщил он, тяжело дыша и выплевывая слова, — он хотел стрелять!

— Думаю, он... пытался отдать пистолет, — выговорил министр. — Скорее всего так.

Бен Траск держал голову Кларка в руках и, покачивая ее, повторял:

— Господи, Дарси! Господи!

Девушка расстегнула пиджак Кларка. Рубашка была в красных пятнах, но кровь уже едва сочилась.

Кларк недоверчиво смотрел на свою грудь и красную струйку вытекавшей из него жизни.

— Нет... не может быть! — прошептал он. Он был прав. Еще вчера этого не могло быть.

— Дарси, Дарси... — повторял Траск.

— Не может быть... — пробормотал еще раз Кларк, глаза его потускнели, и голова упала на колени Траску. Никто даже не сообразил позвать врача.

Все оцепенели; медленно тянулись секунды, но нарушил тишину Пакстон:

— Прочь от него! Вы сошли с ума! Прочь от него!

Траск и девушка повернули к нему головы.

— Его кровь, — не унимался Пакстон. — Вы в его крови! Он заразит вас!

Траск встал; в его глазах медленно проступал ужас. То, что случилось, было ужасно. Но то, что сказал Пакстон, было еще страшнее.
* * *

— Дарси нас?.. — Он сделал большой шаг в сторону Пакстона. — Его кровь заразит нас?

— Ты что, взбесился? — попятился Пакстон.

— Дарси был прав, — зарычал Траск. — Он был прав насчет тебя. — Он повернулся и показал пальцем на министра. — И насчет вас. — И он снова шагнул к Пакстону.

— Назад! — выкрикнул Пакстон, поднимая оружие.

Траск схватил Пакстона за запястье и с яростью вывернул его. Оружие со звоном полетело на пол.

— Он был прав насчет тебя, прав как никогда, — сказал Траск, держа Пакстона на вытянутой руке, словно кусок вонючего гнилого мяса. — Что ты знаешь о вампирах? Байки, вычитанные в книжках, слухи? Ты же не имел с ними дела. Ты даже не знаешь, что пулей их не остановишь, разве что ненадолго! Вот он, бедный Дарси, лежит здесь, и, если у тебя есть хоть какое-то чутье, ты знаешь, что он мертвее мертвого. И убил его ты!

— Я... я... — Пакстон извивался, но не мог освободиться от хватки Траска.

— Заразимся? — процедил сквозь зубы Траск. Он подтянул Пакстона поближе и вымазал его волосы, глаза и ноздри кровью Кларка. — Ты же кусок дерьма, разве тебя можно чем-то заразить? — Он взмахнул могучим кулаком, но тут вмешался министр.

— Траск! — крикнул он. — Бен! Отпусти Пакстона! Сделанного не вернешь. Это несчастный случай. Возможно, даже ошибка. Но теперь поздно махать кулаками. И делать новые ошибки.

Кулак Траска повис в воздухе. Бен с наслаждением обрушил бы его на Пакстона, но слова министра подействовали отрезвляюще, и он отшвырнул телепата. И качаясь, как пьяный, двинулся назад к съежившемуся безжизненному телу.

— Пошлите за врачом. И носилками, — велел Пакстону министр и только потом посмотрел на него.

К телепату полностью вернулось самообладание. Он вытер лицо большим носовым платком. Его взгляд говорил: “Думайте, что говорите и что делаете”. Вслух он произнес:

— Здесь не нужен ни доктор, ни носилки. Его следует сжечь. Мы должны превратить его в пепел, прямо сейчас. Правы мы или нет, рисковать нельзя. Нужно предать его огню — чем скорее, тем лучше. А мне нужно срочно принять душ. Траск, Клэри, я знаю, что вы сейчас чувствуете. Но я бы на вашем месте...

— Ты? Что ты можешь знать о наших чувствах? — Траск посмотрел на Пакстона, лицо его было бесстрастно.

— В любом случае, я бы на вашем месте тоже вымылся. И прямо сейчас.

— Хорошо, можете идти, — показал на дверь министр. — Идите и... распорядитесь. Примите душ, если вам это необходимо. Потом доложите.

Когда телепат покинул комнату, пройдя мимо расступившихся экстрасенсов, министр сказал:

— Бен, это только первая смерть. Справедливо или нет, но Кларк убит. И мы оба знаем, что этим не кончится. Я прошу тебя, начиная с этого момента, заняться этим делом. Я хочу, чтобы ты взял все в свои руки, пока с этим не будет покончено — каким бы ни оказался этот конец.

Траск поднялся с колен, прислонился к стене и посмотрел на министра. “Каким бы ни оказался конец? — подумал он. — Нет, конец может быть только один, другой просто немыслим. Да, кто-то должен это сделать, и я подхожу для этого так же, как любой из нас. И даже больше. По крайней мере, если это буду я, идиот Пакстон больше ничего не натворит”.

В прежние времена в команде были такие личности, как Дарси, Кен Лейрд, Тревор Джордан и другие. И Гарри, разумеется, тоже. Но теперь охота идет на самого Гарри, в этом все и дело. И похоже, что на Джордана тоже охотятся, что бы ни говорил Кларк. А девушка, Пенни Сандерсон? Боже, она совсем ребенок — так сказано в документах! Но этот ребенок восстал из могилы.

— Ну что, согласны? — спросил министр.

Бен вздохнул и чуть заметно кивнул. Да, он согласен. Возможно, Пакстон и прав. Если Дарси был в этом замешан...

Он посмотрел на девушку, на ее испачканные кровью руки и блузку.

— Прими душ, — просто сказал он, — и сделай это как следует.

Потом, когда они с министром остались одни, Траск заметил:

— Когда Дарси... сожгут, пепел надо будет развеять. На большой площади, чем больше — тем лучше. — Он слегка вздрогнул. — Потому что Гарри Киф может воскресить человека из пепла. Я не думаю, что хотел бы видеть Дарси снова. Восставшего из пепла.
* * *

9.40 утра

Гарри Киф закончил проверять регистрационные книги Дарлингтонского склада “Морозильников”, и тут произошло сразу три события. Во-первых, складской клерк, которого Гарри выманил с помощью фальшивого телефонного звонка из его закутка в конторе, неожиданно вернулся. Во-вторых, Гарри внезапно почувствовал укол в груди, даже боль — такого еще никогда не было, словно сердце обожгло ледяной водой. И в-третьих, в тот же миг как бы отдаленный непонятный вскрик раздался в его мозгу, долетел из недосягаемых потусторонних далей его собственной преисподней. Ощущение было такое, что вопль этот обращен лично к нему, как если бы там, на грани бытия и небытия, кто-то звал Гарри по имени.

Мертворечь? Нет, совсем не то. Телепатия? Да, пожалуй. Или что-то среднее. Это казалось наиболее правдоподобным; Гарри вспомнил, как мать объясняла ему, что она почувствовала, когда машина сбила щенка на шоссе в Боннириге.

Значит... кто-то умер? Но кто? И почему он звал именно Гарри?

— Кто ты такой, черт побери? — заорал здоровенный рыжий клерк в рубашке с короткими рукавами, когда увидел Гарри в темном пыльном углу, где стояли металлические шкафы с папками. Он уставился на содержимое шкафов, разбросанное по полу.

Гарри мельком посмотрел в его обескураженное лицо, покрытое веснушками, и сказал:

— Тс-с-с!

— Тс-с-с? — повторил тот как попугай. — Почему “Тс-с-с” и что ты здесь делаешь? Что все это значит?

Гарри отчаянно пытался удержать гаснущий отзвук чьего-то... зова? Крика о помощи?

— Погоди минутку, — попросил он этого не похожего на клерка детину. — Ладно?

Тот попытался оттолкнуть его.

— Какого дьявола! — Лицо рыжего покрылось пятнами. — Ты жулик и вор, точно! Я узнал твой голос. Это ты звонил по телефону! Ну, ворюга, ты меня достал! — Он нагнул голову и схватил Гарри за лацканы пиджака, как будто собирался боднуть его.

Некроскоп, продолжая вслушиваться в крик, затухающий в его сознании, схватил противника за горло, удерживая его одной рукой. Другой Гарри взялся за темные очки и снял их. Рыжий увидел его глаза и остолбенел от ужаса. Гарри с легкостью отшвырнул рыжего, и тот, смешно взмахнув руками, попятился, ударившись бедром о край стола, и сел прямо на пластиковый поддон для бумаг, расплющив его толстым задом.

Гарри все еще держал клерка за горло, все еще ждал, не повторится ли крик, но он смолк, исчез — вероятно, навсегда.

Ярость переполнила некроскопа, сменив охватившее его чувство утраты. Рука сжала гортань рыжего стальной хваткой. Ногти впились в плоть, как будто это был воск. Гарри знал, что способен раздавить его кадык, вырвать глотку. И тварь внутри него рычала: давай, давай!

Но Гарри сдержал себя. Он только спихнул рыжего со стола, и тот рухнул вниз, ломая стул и деревянную корзину для бумаг.

— Г-господи! — Он закашлялся, сплюнул и стал тереть горло, отполз в угол и оттуда с ужасом уставился туда, где только что стоял ужасный незнакомец с красными светящимися глазами и оскаленными клыками. Но некроскоп был уже далеко. Здесь никого не было. — Боже! — со всхлипом вымолвил он. — Господи Б-боже мой!
* * *

Работая над списком по алфавиту, Гарри уже разобрался с тремя складами и отделениями “Морозильников”: отдел перевозок в Олнуике, мясоперерабатывающая фабрика в Бишоп-Окленде и, наконец, морозильный комплекс в Дарлингтоне. Он уже записал четыре подходящих адреса; все они были Джонами или Джонни, все работали водителями. Но теперь, хотя прошла только половина утра, этот крик о помощи взволновал его, мешая сосредоточиться; поэтому он прибег к помощи пространства Мёбиуса, вернулся к себе в Боннириг и оттуда вступил в контакт с Тревором Джорданом — тот был сейчас в Эдинбурге.

— Гарри? — По голосу чувствовалось, что Тревор испытывает облегчение оттого, что некроскоп позвал его. — Я пытался вызвать тебя, но твой мозговой смог такой густой и становится все гуще. Ты можешь прибыть сюда? Кажется, я нашел.

Гарри кивнул, словно они разговаривали, находясь рядом, а не за десять миль друг от друга, и сказал:

— Ты знаешь “Сельский погребок”? Это кофейня. Спроси любого, тебе покажут. Я буду там через пять минут. Скажи, Тревор, ничего странного не произошло? Ты не почувствовал ничего такого? Может быть, мне нужно быть особо осторожным? Ты уверен, что никто за тобой не следит?

Гарри почувствовал, как Тревор покачал головой:

— Я ничего не заметил. Может, были какие-то легкие касания, но существенного — ничего. Никакой концентрации ментальной энергии. Если они и следят, то чертовски профессионально. Я даже не способен этого заметить. А я и сам не из худших!

— А статические разряды? Пакстон?

— Тоже ничего. Во всяком случае — поблизости. Что же касается Пакстона, то не сомневаюсь, я могу нащупать его даже за двадцать миль. А что у тебя?

— Просто что-то такое почувствовал, — ответил Гарри. — Здесь, в Дарлингтоне.

— В Дарлингтоне? — Гарри показалось, что он своими глазами увидел, как Тревор вздернул брови. — А ты нашел какого-нибудь Джонни в Дарлингтоне?

— Двоих, — сообщил Гарри. — И один из них именно “Джонни”. Так он себя, во всяком случае, называет. Пишет свое имя: Джонни Кортни. Второй — Джон Найд.

— Забавное совпадение, фамилия словно обрезанное слово “найденыш”. Кстати, Драгошани тоже был найденышем...

Гарри представил себе, как Тревор мрачно кивает. Потом спросил:

— И что отсюда следует? — Гарри знал ответ.

— Да, это вполне возможно, — ответил телепат.

— Значит, у “Погребка”, — напомнил Гарри, — через пять минут...

Он прождал пять минут, возбужденный ожиданием, потом еще одну, чтобы Джордан успел добраться туда раньше него, и шагнул в дверь Мёбиуса, ведущую к горбатой мощенной камнем улочке. Он вышел из пространства Мёбиуса на мостовую, полную народа — тут были и туристы, и местные жители; они роились как пчелы, куда-то спеша, каждый по своим делам. Никто не обратил внимания на внезапно возникшего Гарри; толпа сновала во всех направлениях, уступая друг другу дорогу; некроскоп был просто еще одним из них.

Джордан ждал у входа в “Сельский погребок”. Он заметил Гарри, подхватил его под локоть и увел с улицы в тень. И очень кстати: выглянувшее солнце стояло высоко, и его жар более чем досаждал. Теперь оно было врагом.

— Купи три сандвича, — сказал Гарри телепату. — С непрожаренным бифштексом для меня, себе с чем хочешь, а третий — с чем угодно, но чтобы побольше хлеба. Ладно?

Заинтересованный, Джордан кивнул и пошел к стойке, у которой толпился народ. Он сделал заказ, получил бутерброды и вернулся туда, где его ждал Гарри. Тот взял его за руку, велел закрыть глаза и провел через дверь Мёбиуса. Со стороны это выглядело так, словно они вышли из кофейни на улицу. Правда, туда они не попали. Вместо этого они вдруг возникли в двух милях оттуда у озера, на гребне древнего вулканического выброса. Это место называлось Артуров Трон. Там была скамейка, где они могли поесть в тишине; Гарри раскрошил третий бутерброд на мелкие кусочки и принялся кормить уток и одинокого лебедя, тут же приплывших на пиршество.

Внезапно некроскоп заговорил:

— Рассказывай.

— Сначала ты, — возразил Джордан. — Что случилось в Дарлингтоне? Ты говорил так, словно что-то тебя обеспокоило, Гарри. Ты нашел там двух подходящих Джонни, но было что-то еще. Конечно, выследить этого маньяка — важное дело, спору нет, но есть и такая вещь, как собственная безопасность, какие проблемы с этим?

— Проблемы будут, — ответил Гарри. — И скоро. Что-то говорит мне, что даже Дарси Кларк не сможет помочь. Но речь не о том. — И он описал, как мог, голос, зовущий его, и то, что почувствовала его мать в момент смерти щенка.

— Ты считаешь, что этим утром кто-то умер? Кто бы это мог быть?

— Кто-то звал меня, вот и все, — покачал головой Гарри. — Так мне кажется.

— А твоя мертворечь? Можешь ты выяснить?

Гарри сердито фыркнул.

— Великое Большинство не желает меня знать, — ответил он. — Ни теперь, ни в будущем. Не могу сказать, что осуждаю их. — Он пожал плечами и несколько спокойнее добавил: — С другой стороны, если кто-то умер и ищет контакта со мной, он вскоре получит такую возможность.

— Да?

— С помощью мертворечи, — объяснил Гарри. — Правда, нужен личный контакт, потому что без этого я не знаю, где искать. И нужно делать это ночью. Днем солнце сильно досаждает. Если бы не эта шляпа, мне пришлось бы туго. И даже в ней я чувствую себя усталым и больным, не могу сосредоточиться. С утра еще было облачно, а теперь вот совсем прояснилось. И чем сильнее шпарит солнце, тем тупее я становлюсь. — Он встал и бросил остатки крошек на водную гладь. — Пошли отсюда. Мне надо побыть в тени.

Они отправились прямиком в старый мрачный дом на окраине Боннирига. Прощупали телепатически все вокруг.

— Ничего, — заявил Джордан, и Гарри согласился с ним.

— Ну ладно, — некроскоп скинул шляпу и плюхнулся в удобное кресло. — Говори, Джордан. Что же ты обнаружил в замке? Я вижу, тебе не терпится рассказать.

— Ты прав, — согласился Джордан. — Я рад, что могу хоть чем-то отблагодарить тебя, Гарри, за то, что ты для меня сделал. За то, что вернул мне жизнь. Боже, я снова жив, это так восхитительно! И мне так хотелось что-то сделать!

— Ты думаешь, что нашел его, этого урода? — Гарри подался вперед.

— Просто уверен, — ответил телепат. — Да, уверен, дьявол его возьми!
Глава 3Джонни... Найд

— Я показал охране удостоверение отдела, — начал свою историю Джордан. — И сказал, что занимаюсь смертью девушки, которую обнаружили у ограды. Объяснил им, что, как выяснилось, она оказалась не той, что мы сначала считали, и нужно начинать расследование заново.

Они знали обо всем из газет, и до меня уже приходили следователи. В том числе — сегодня. Двое в штатском находились в сержантской столовой. Я, сам понимаешь, несколько обалдел от такой информации. А потом подумал: какого черта? В конце концов, я сотрудник отдела, разве нет? По крайней мере, не так давно был им. В жизни не вступал в конфликт с законом. Полиция всегда относилась с уважением к отделу и ко мне лично. И vice versa.

Короче говоря, я спросил, как пройти в столовую для сержантов и старшин, и отправился туда.

Ты помнишь, замок занимает огромную площадь, большую часть которой туристы и в глаза не видели. Все, что они знают — это эспланада, где барабанщики бьют “Эдинбургскую Зорю” и где места достаточно, чтобы построить стадион на восемь тысяч мест с королевской ложей.

А вот огромный комплекс каменных строений за Монс Мегом, пушкой, что стреляет в час дня и “Старой чайной” у обрыва остаются неизвестными для большинства. Там-то, куда дорога для посторонних перекрыта, и начинается настоящий замок. Ты же там был, Гарри, и представляешь, как все выглядит: лабиринт аллей, арок и двориков — фантастическое место. Заблудиться там проще простого.

В общем, я разыскал сержантскую столовую и двоих офицеров в штатском, которые беседовали с сержантом, главным по кухне, и его вольнонаемными помощниками и что-то записывали в блокноты. Я показал удостоверение и спросил, не возражают ли они, если я послушаю. Они не удивились. Им было известно, что отдел — то есть Дарси Кларк и ты, Гарри, — помогал в этом деле.

В общем, я подоспел кстати — они расспрашивали о ночи убийства и, в частности, о том, что как раз в эту ночь на кухню доставили замороженное мясо. Эксперты обнаружили кровь животного на одежде Пенни, понимаешь?

Можешь вообразить, что я почувствовал, когда старший по кухне проверил записи и сказал, что туши были доставлены... вот именно, “Экспресс-Морозильниками”. Я, естественно, ничего не сказал: ушки на макушке, рот на замке, только старался ничего не упустить. Это было что-то: здоровенный краснорожий суетливый повар не позволил никому и рта раскрыть. Он не только хранил записи о днях и времени всех продуктовых поставок и накладные с подписями экспедиторов, но еще и номерные знаки грузовиков, на которых доставлялись продукты! Я, естественно, запомнил номер грузовика, который привез мясо этой ночью.

Организованы поставки следующим образом: поскольку днем на эспланаде масса народу, да и на улицах Эдинбурга фургон с прицепом в дневные часы неуместен, “Морозильники” развозят продукты ночью. Большой фургон не может, естественно, проехать под аркой или через узенький проезд, поэтому их паркуют на эспланаде, а кухня посылает водителя на армейском “лендровере” забрать туши. Водитель “Морозильников” грузит их сам из кузова фургона в кузов “лендровера”, садится рядом с водителем и едет с ним к кладовой, чтобы расписаться на накладных. Иногда сержант угощает водителя пивом в своей конторке, после чего тот отправляется к своему фургону. Ночью эспланада, конечно, пуста, и он может свободно маневрировать, чтобы развернуть свой фургон и уехать.

Эти офицеры в штатском хотели знать, было ли все как обычно в ночь убийства; им подтвердили: ничего необычного. Сержант хорошо знал того, кто возит мясо — он работает в дарлингтонском отделении (да, Гарри, в дарлингтонском!) и приезжает раз в три-четыре недели. И, если сержант оказывается рядом, он всегда угощает водителя пивом.

Что касается фамилии: подпись, само собой, была неразборчивой, возможно даже, фальшивой, хотя начальное “Н” можно было прочитать уверенно. Но толстый сержант клянется, что его зовут Джонни!

Ну вот, так я и узнал об этом. Полицейские выяснили все, что хотели. Я ушел вместе с ними. Сказал им, что они, похоже, и сами справляются с этим делом. Было ясно, что они не вполне представляют себе, чем занимается отдел, — а кто это представляет, кроме непосредственно сотрудников? — но считают его чем-то вроде высшего эшелона разведки, который решил побаловаться с потусторонними вещами: столоверчением, прорицанием и тому подобным. Думаю, они не далеки от истины.

Потом мы немного прошлись вдоль крепостной стены, заглядывая через нее, и спустились садами к Принс-стрит. Да, там у стены хватает мест, где можно перебросить тело, не покалечив его. Они особенно заинтересовались одним местом, и я подумал — не там ли нашли Пенни. Отзвук в их сознании подсказал мне, что я прав. Прощаясь с ними на эспланаде, я сказал:

— Я свяжусь с вами, и, если этот парень, Джонни, ни при чем, вы...

— О, мы совершенно уверены, что это он, — прервал меня один из них. — Подождем несколько дней. Мы хотим выследить этого ублюдка, когда он подцепит какую-нибудь девушку. Он убивает часто, так что, наверное, скоро попытается еще раз. Через день или два. А мы будем следовать за ним по пятам.

Так что я распрощался с ними. Я был в восторге — оттого, что я жив и вдобавок могу что-то сделать, — и пошел выпить пива. Потом гулял и ждал контакта с тобой. Вот и вся история.

Некроскоп, казалось, был несколько разочарован.

— Ты не раздобыл подробного описания этого человека? И когда у него очередная развозка?

— У них в головах этого не было, — ответил Джордан, покачав головой. — Кроме того, если бы я сконцентрировался на сканировании их мозгов, я мог бы совершить какую-нибудь глупость, выдать себя. Подумай сам, мы ведь оба телепаты. Когда мы читаем мысли друг друга, это бывает наиболее точно и отчетливо, потому что делается сознательно. Читать мысли обычного человека — совсем другое дело. Мозг — путаная штука, и он редко сосредотачивается на чем-то более чем на мгновение.

— Я и не думал тебя упрекать, — кивнул Гарри. — То, что ты сделал, потрясающе. Все безупречно — пока что. Но теперь мне надо узнать о Джонни побольше — например, что толкнуло его на этот путь. Это понадобится, наверняка. Если не мне, то отделу, когда я уйду. И потом, меня заинтересовало его имя. Ты как будто сказал, что Драгошани тоже был найденыш? Пожалуй, это может оказаться еще важней, чем ты думаешь.

Так что теперь мне нужно кое-что выяснить об этом Джонни Найде. Само собой, я хочу добраться до него раньше полиции. Его будут судить за убийство, но то, что он делает, — это гораздо больше, чем убийство. Он чересчур жесток. Это его и погубит.

Пока некроскоп говорил, его голос становился все ниже; он почти рычал. Джордан был только рад держаться подальше от его сознания, но он не мог не подумать: “Кем бы или чем бы ты ни был, Джон Найд, и что бы тобой ни двигало, не хотел бы я быть в твоей шкуре, даже если бы мне посулили все золото Форт-Нокса!”
* * *

Бен Траск назначил совещание на 14.00, и все свободные оперативники отдела явились. Министр тоже был здесь, в сопровождении Джеффри Пакстона, которого Траск никак не ожидал увидеть. Но он решил пока не реагировать на это; дело было настолько серьезным, что личным пристрастиям не могло быть места. Он только отогнал прочь несвоевременную мысль о том, что такой подонок, как Пакстон, находится в безопасности и под защитой закона, а отличный боец Гарри Киф раздавлен судьбой и практически пал жертвой своего бескорыстия.

В самом деле, именно Гарри научил службу всему этому. Как подступиться, какое оружие использовать — кинжал, меч или огонь — и как ударить. Всему, что нужно, чтобы убить вампира.

Когда все собрались, Траск не стал тратить попусту время и приступил прямо к делу.

— Вы все теперь знаете, кем стал Гарри Киф, — начал он. —Это значит, что он — самое опасное из всех когда-либо живших созданий. В первую очередь — потому, что он носитель этой чумы, вампиризма, которая может заразить всех, все человечество. Это, как вам известно, неизлечимо. Конечно, были вампиры и до Гарри. Но их уничтожили — в основном сам некроскоп! Именно из-за этого он так опасен: он знает все о вампирах, о нашей службе, вообще обо всем на свете. Не поймите меня неверно — он никакой не супермен и никогда им не был, но он лучший из лучших. Это было здорово, когда он был на нашей стороне, ну а сейчас дела обстоят не так уж замечательно. К тому же, в отличие от других вампиров, Гарри знает, что мы охотимся за ним.

Бен дал коллегам время осмыслить его слова, потом продолжил:

— Есть и ещекое-что, из-за чего он опасен. Он стал телепатом, так что теперь держите свои мысли на запоре. Иначе Гарри будет в курсе. Если ему станут известны ваши планы, он не будет дожидаться их осуществления, верно? Кроме того, он умеет телепортироваться, он использует так называемое пространство Мёбиуса, с помощью которого может отправиться, куда пожелает. Он может попасть буквально куда угодно, и притом мгновенно! Подумайте об этом...

И последнее — не по важности, конечно, — что нам теперь известно: Гарри стал некромантом вроде Драгошани; нет, хуже Драгошани, потому что тот лишь добывал сведения у своих жертв. Гарри же способен оживить их после смерти, превратив в вампиров. И они потом работают на него.

Таким образом, можно сказать, что кем бы он ни был ранее, теперь все переменилось. Наша цель — Гарри Киф. И все, кто на него работают.

Многие из вас ошеломлены известием о том, что случилось с Дарси Кларком. Чтобы не было никаких кривотолков: это был несчастный случай. — Траск предостерегающе поднял руку, потому что увидел напряженные лица и готовые задать вопрос губы. — Повторяю, несчастный случай, который можно понять, если и не принять. Я сам долго думал по этому поводу и хорошо понимаю ваше недоумение, но Дарси... изменился. Явно изменился, иначе он... мы бы не смогли убить его. Я сказал “мы”, то есть отдел. Если бы он остался жив, он был бы нашим самым слабым звеном, и рано или поздно с этим пришлось бы что-то делать. Но он мертв, его не вернуть, с ним не связаться, где бы он сейчас ни был. Потому что его кремировали, да, уже кремировали, и даже пепел развеяли. Если он был человеком Гарри — а это, похоже, так и было, — больше он таковым не является.

В общем, как я уже сказал, это был несчастный случай. И главное несчастье, может быть, даже трагедия — это то, что Дарси Кларк и Гарри Киф были друзьями, они постоянно общались. Понимаете? С самим Гарри несчастье случилось в Греции, точнее — в Румынии, несколько недель назад. С тех пор зараза полностью овладела им. И эта тварь, зараза, болезнь или как там можно такое назвать, без ведома Дарси, а, возможно, и без ведома или помимо воли самого некроскопа передалась от одного к другому. Вот как нам это представляется.

Факт тот, что у Дарси появилась сильнейшая мозговая завеса, и он лишился своего ангела-хранителя, своего дара, который обеспечивал ему безопасность. Что касается того, работал ли Дарси на некроскопа или сотрудничал с ним — ну, мы знали, что он передавал Гарри информацию еще до того, как в нем произошли изменения, хотя трудно сказать точно, когда с ним произошло превращение. Все это носилось в воздухе, но выплыло только прошлой ночью, когда Гарри пришел к Дарси домой. Он там пробыл недолго, а когда ушел... у Дарси появилась мозговая завеса.

Когда он умер... он уже не был тем Дарси Кларком, которого мы знали. Теперь его вообще нет. Но самое важное — он ни теперь, ни в будущем не станет угрозой отделу и всему человечеству.

Другое дело — Гарри. Он-то как раз представляет реальную опасность, как и те, кого он заразил. Мы не знаем, сколько их. По крайней мере — двое: молодая девушка, ее зовут Пенни Сандерсон, и известный вам телепат, Тревор Джордан. — Он снова поднял руку успокаивающим жестом. — Тревор был и моим другом. Но он, черт возьми, мертв! А теперь — нет. Гарри Киф возродил их обоих из пепла. И это говорит само за себя. Они — живые трупы!

Итак, к чему мы пришли? Ясно одно — придется сражаться, и нам понадобятся все силы, все умение каждого из нас. Потому что, если мы не победим, не будет нас, не будет никого!

Теперь о том, что мы собираемся предпринять. Этой ночью за девушкой. Пенни Сандерсон, будет установлено скрытое наблюдение. Этим займется Специальная Служба. Никаких экстрасенсов на этом этапе! Почему? Потому что Гарри Киф и Джордан способны опознать любого из нас, как если бы мы были радиоактивны.

Так что эту работу сделают за нас старые добрые английские бобби, сделают, не зная, что происходит на самом деле. Для них это всего лишь очередная слежка. Этой предосторожности должно хватить, поскольку мы знаем, что у девушки нет контактов с Джорданом или некроскопом — с тех пор, как Гарри... да, с тех пор как он сделал то, что вернуло ее. Так что мы дадим возможность блюстителям закона последить за ней какое-то время, а потом войдем в игру сами. Когда решим, что с ней делать.

Возможно, я вам кажусь слишком хладнокровным. Но так и должно быть. Я единственный, кто остался из старой команды, а значит, единственный, кто знает, на что похож дьявол. Я видел его, когда мы занимались делом Бодеску, я видел его в Греции. Если кто-то считает, что я преувеличиваю, пусть почитает сообщения Кифа или отчет Дарси Кларка по греческому делу. А если кто-нибудь не читал их, пусть, черт возьми, сделает это, и немедленно!

Итак, этой ночью за девушкой будут следить, пока не явимся мы. Но она — лишь мелкая рыбешка; а большая рыба — акулы — еще плавают. Они — главная наша забота. Они опасны. Но насколько?

Насчет Джордана. Сегодня утром он был в Эдинбурге, в замке, интересовался делом серийного убийцы. Дарси Кларк просил некроскопа помочь в этом деле, и, похоже, Гарри решил довести расследование до конца. Видимо, он и Джордан занимаются этим вместе. Почему? Не знаю. Возможно, потому, что одной из жертв была Пенни Сандерсон. Месть? Не исключено. Вампирам это свойственно. Если так, рано или поздно Гарри и компания поймают этого сексуального извращенца.

Так вот, Джордан был в замке. Он просто присоединился к паре людей в штатском, которые проводили там расследование. Это было нетрудно: у него сохранилось удостоверение отдела. Позднее один из следователей упомянул о Джордане, отчитываясь своему шефу — сообщил, что кто-то из отдела все еще занимается этим делом... Его шеф позвонил нам и сказал, что, мол, спасибо, но им не нужна помощь, они считают, что уже напали на след убийцы. Так или иначе, мы раздобыли имя подозреваемого и его адрес, что может оказаться весьма полезным. Похоже, его зовут Джон, или Джонни, Найд, живет он в Дарлингтоне. Так что местные власти понаблюдают за мистером Найдом, а я пошлю кого-нибудь понаблюдать за ними и попрошу их какое-то время не вмешиваться, если только Киф или Джордан не решат прийти за Найдом.

Что еще насчет Джордана? Мы знаем, что Тревор был — думаю, и остался — очень сильным телепатом. Возможно, от него Гарри и получил новый талант. Он ведь еще и некромант, как я уже говорил. И поэтому умеет перенимать таланты, как умел Драгошани. Но это только догадка, ее нужно проверить. А еще Джордан был всегда чертовски славным парнем. Нет, я понимаю, что славных вампиров не бывает. Можете не объяснять мне это! Но я хочу сказать, что в нем нет врожденного зла, ему, вероятно, еще предстоит вырасти. Я предполагаю это, потому что вампир в нем скоро усилит мощь его телепатии. Поэтому... да, поэтому ни в коем случае не пытайтесь прощупывать его!

Ну вот, это почти все. Подробные инструкции вы получите примерно через час, как только я их подготовлю. Все остальные дела отложите, пока не поступит других указаний.

Давайте напоследок еще раз прикинем, как мы собираемся действовать:

Нам известно, какое место считает Гарри “своей территорией” — он там прожил большую часть жизни — это старый дом вблизи Боннирига, недалеко от Эдинбурга. Мы предполагаем, что он там обосновался с Джорданом, который помогает ему то ли искать Джонни Найда, то ли — если они уже нашли его — готовить своего рода суд над ним. Поэтому, пристально наблюдая за этой девочкой, Сандерсон, и мистером Найдом, мы, конечно, одновременно будем вести наблюдение за старым домом Гарри. Но я настойчиво предупреждаю — это надо делать крайне скрытно, надеюсь, понятно?

Если мы сумеем взять девушку, Гарри и Джордана одновременно, хорошо бы каждого отдельно, то так и сделаем.

Но этот план не сработает, если Гарри и Джордан решат захватить Найда. Можно было бы дождаться момента и захватить одновременно всех троих. Только так мы возьмем их врасплох. Чего ни в коем случае нельзя делать, так это брать их по очереди — один предупредит остальных. Всем это ясно?

Наконец, а вернее — прежде всего мы должны еще раз проверить свое оружие. Тут я должен сказать вам об одной проблеме: министр имел конфиденциальный контакт с советским отделом экстрасенсорики по этому поводу.

Траск взглянул на море изумленных лиц, однако никто не заговорил.

— Дело в том, — продолжил он, — что, даже если мы думаем поймать некроскопа в ловушку, что это будет непросто, он может ускользнуть туда, откуда потом сумеет вернуться, и один Бог знает, что вернется вместе с ним! Да, я говорю о Вратах в Печорске, на Урале. Мы интересовались этим кошмаром с тех пор, как узнали о нем, и нам известно, что русские пытаются контролировать ситуацию, пока не найдут приемлемого решения. Если мы загоним некроскопа в тупик, он может отправиться на Темную сторону. Вот почему мы секретно связались с русскими — мы не можем позволить ему уйти туда. Хорошо, если он сам захочет там остаться. Но ведь он может вернуться и привести что-нибудь с собой на Землю — и это будет чудовищно.

Почему мы считаем, что он может уйти в другой мир? Об этом говорится в записной книжке, которую час назад нашли в квартире Кларка. Дарси заносил туда некоторые мысли, должно быть, перед приходом Гарри. Возможно, Гарри из-за этого и приходил. Записи беспорядочные, какая-то каша, но из них видно, что Дарси полагал, что Гарри собирается уйти в мир Вамфири. Короче говоря, русским теперь известно о планах Гарри столько, сколько мы могли им сообщить, и они будут начеку. Так что, похоже, Врата в Печорске для него закрыты.

Теперь о нашем вооружении. И о том, как им пользоваться.

Позже вас разобьют на группы и сообщат каждой задачу.

Траск сбросил покрывало со стола, на котором было разложено различное оружие.

— Важно, чтобы вы научились обращаться с этими вещами, — сказал он. — Вот мачете, все его знают. С ним надо быть поаккуратнее — острый как бритва. Вот арбалет; надеюсь, он тоже всем знаком. А этот предмет, вероятно, менее известен. Это легкий огнемет, последняя модель. Я думаю, стоит рассмотреть его. Видите — это резервуар с горючим, вот так он крепится на спине...

Он продолжал объяснять. Совещание закончилось часом позже.
* * *

Сразу после захода солнца Гарри перенесся с помощью перехода Мёбиуса на дарлингтонское шоссе. Он оставил Джордана спящим (он быстро уставал; возврат с Той Стороны все еще казался ему волшебным сном...) в тайной комнате под крышей в его доме над рекой. Из этой мансарды лестница вела к черному ходу, выходящему на заброшенный пустырь, так что в непредвиденных обстоятельствах Джордан мог воспользоваться этим ходом, чтобы покинуть дом. Но оба экстрасенса изучили психическую “атмосферу” вокруг и не обнаружили ничего подозрительного; да и Джордан не склонен был впадать в панику и не считал, что отдел видит в нем второго Юлиана Бодеску. В любом случае он был уверен, что они не станут действовать сгоряча.

Джонни Найд жил там, где центральная часть Дарлингтона заканчивалась и начинались окраины, на первом этаже старого четырехэтажного дома с узким фасадом, стоящего в ряду похожих домов. Старый красный кирпич почернел от копоти —магистраль железной дороги проходила поблизости; окна давно не мыты. Дорожка вела через крохотный заросший садик и оканчивалась тремя ступеньками крыльца. Там, за этой дверью, за грязными, засиженными мухами окнами, обитал Найд.

В сумерках кожа Гарри зудела, и он ощутил, как в нем пробуждается нетерпеливый вампир.

Напасть на некроманта, конечно, не составило бы труда. Но это не входило в планы некроскопа: в этом случае либо удастся взять его по-тихому, как говорят в полиции, либо он окажет сопротивление и Гарри придется убить его. Но это было бы слишком просто.

То, что делал Найд, было жестоко, подло... даже такая страшная вещь, как убийство, меркла перед этим. И Гарри решил, что в данном случае возмездие должно соответствовать преступлению. Впрочем... нечто вроде суда тоже будет. Но это будет суд карающий, а не следствие с целью определить меру для перевоспитания, потому что если Джонни Найд был тем, кого Гарри ищет, то приговор уже вынесен.

Рабочий день уже кончился, наступил час пик. Вечерние улицы были переполнены спешащими домой людьми. В этот дом тоже возвращались с работы. Женщина средних лет с переполненным пластиковым мешком неуклюже протиснулась в дверь; девушка с растрепанными волосами и хныкающим ребенком, вцепившимся в ее руку, попросила женщину с мешком подождать ее и придержать дверь; следом прошел мужчина в комбинезоне, усталый, с опущенными плечами, на плече — кожаная сумка с инструментами.

В мансарде под крутой крышей зажегся свет. Потом замигало окно на втором этаже, следом — на третьем. Гарри отвлекся на миг, посмотрев вдоль улицы, направо и налево, потом снова глянул на дом — ив этот момент тускло засветилось четвертое, угловое окно в квартире на первом этаже. Хотя он не видел, как вошел в дом Найд.

Дом стоял на углу; возможно, был вход с другой улицы. Гарри дождался, пока улица опустеет, перешел на другую сторону и обогнул угол дома. Так и есть: незаметная дверь сбоку; персональный вход в логово Джонни Найда. И он сейчас там.

Гарри перешел на другую сторону мощеной булыжником боковой улочки и притаился в тени стоявшего там здания. Он прислонился к стене и стал глядеть на освещенное окно квартиры первого этажа, имевшееся и с этой стороны. Интересно, что сейчас делает его добыча, о чем думает? Тут Гарри сообразил, что гадать незачем — у него ведь есть талант, дарованный Джорданом.

Он выпустил наружу усиленную вампиром телепатическую ауру — в ночную тьму, через улицу, сквозь старую кирпичную кладку дома, в грязное и прокуренное убежище зла. Но попытка оказалась какой-то слишком вялой — как рябь на темной воде пруда, расходящаяся во все стороны. Как вдруг некроскоп нашел; нашел больше, чем он мог рассчитывать.

Он прикоснулся телепатически к сознанию — нет, к двум сознаниям, — и внезапно понял, что ни одно из них не принадлежит Джонни Найду. Во-первых, они были не в доме, а во-вторых — они искали его! Его, Гарри Кифа!

Гарри присвистнул. Вот оно что! Тело напряглось, но он подавил этот импульс — так он только покажет свою настороженность.

Он оглядел ночную улочку. Отдел? Нет, это не совсем то, не телепатия, не сверхчувственное поле. Тогда кто или что это? И где?

Где-то дальше по улице вспыхнул и спрятался огонек сигареты: кто-то притаился там, как и сам некроскоп. А на другой стороне главной улицы, у фонарного столба, стояла фигура в темном плаще с руками в карманах, посматривая в разные стороны, как всегда ведет себя человек, который надеется, что та, кого он ждет, вот-вот появится: это явно была приманка, чтобы отвлечь внимание от затаившегося в тени.

Оба они недоумевали по поводу Гарри; он выхватывал мысли прямо из их растерянных разумов.

Тот, что ближе к столбу: “Найд-то дома, а этот типчик кто?.. Шастает взад и вперед по улице, крадется как кот... Тот ли это, за кем надо следить? Предупреждали, что, если он придет, надо держаться подальше, но... Это же шанс! Может, инспектором сделают?”

И тот, кто стоял в тени, а теперь вышел и высматривал Гарри: “Сказали, что опасен... Ну, пусть только попробует. Это же самозащита... Снесу ему дурацкую башку напрочь”. (Гарри почувствовал, как рука человека дернулась к рубчатой резине на рукоятке пистолета, лежащего в кармане.)

Тот, что с оружием, лениво подошел к столбу; второй выпрямился, вынул руки из карманов и направился через улицу в сторону Гарри. И тихо, внешне спокойно (хотя сердца колотились в их груди, а глаза злобно сощурились) они пошли на сближение.

Гарри поглядел на них и, удивившись, услышал, что из его горла вырвалось рычание. Огненная река разлилась по его жилам, высветив внутри него нечто. Оно ликующе пело в нем, посылая в бой, за горячей алой кровью, за жизнью и смертью! Вамфири!

Но человек в нем устоял.

“Нет! Они не враги. В другое время, когда ты распоряжался собой, они могли стать соратниками. Зачем уничтожать, когда ты легко можешь ускользнуть от них?”

“Потому что бегство не в моей натуре! Встречать лицом к лицу и сражаться!”

“Сражаться? С кем? Они почти дети...”

“Да? Но один из этих детей вооружен!”

Человек в плаще пересек улицу, пропустив машины; до него оставалось десять-пятнадцать шагов, не более.

До второго — шагов двадцать. Оба определенно направлялись к Гарри. Вампир в нем ощущал опасность, не хуже, чем он сам, и старался защитить его. Некроскоп покрылся странным холодным потом; его окутал колдовской туман, подобно плотному плащу. И, когда оба полицейских приблизились, туман клубился вокруг него, словно в бойлерной.

“Их оружие теперь бесполезно. Они не видят тебя. А ты видишь, осязаешь, чувствуешь, можешь подойти и коснуться их, если захочешь. Нападай!”

— Черт бы тебя побрал! — вслух обругал Гарри то ли себя, то ли тварь в себе. — Будь ты проклят, черный скользкий ублюдок!

— Эх, что толку ругаться, приятель! — ответил ему один из полицейских, наклоняясь и целясь в густой туман. — Ладно, нам не впервой слышать ругань и проклятья. Так что выходи-ка! Не так уж полезно торчать в этом пару. Хочешь повредить легкие? Или нам самим тебя тащить, а? Ну ладно, я же сказал — выходи!

Ответа он не дождался, лишь послышался внезапный хлопок, как бы всосавший туман в себя, как будто кто-то встряхнул одеяло или хлопнул дверью в самой его гуще. Через несколько секунд туман совсем рассеялся, осел на землю пеленой влаги, отчего камни мостовой стали влажными и блестящими. А стена была высокой и черной, и возле нее никого не было, не было и никакого прохода, через который можно улизнуть.

Вообще — никого и ничего не было!
* * *

А в Боннириге проснулся Тревор Джордан; он вскочил с кровати, тяжело дыша, весь в испарине от каких-то тут же забытых ночных кошмаров, и побрел по комнатам и коридорам старого дома у реки, включая везде свет. Он нервно вздрагивал, выглядывая из-за занавесок на окнах в ночь. Что именно его беспокоило, он и сам не знал, но он ощущал, что снаружи затаилось нечто. Затаилось, сберегая энергию, и ждет с самыми кровожадными намерениями.

Может, это Гарри? Вернее, тварь, в которую Гарри слишком быстро превращался. Может быть, это предчувствие гибели Гарри, когда отдел начнет охоту на него? Возможно, и это. Или это и его судьба, если он к тому моменту будет с некроскопом? Неужели он теперь в том же положении, что и Юлиан Бодеску, тем вечером, когда отдел окружил его, чтобы уничтожить? Да, наверняка что-то в этом роде.

Пока не поздно, нужно уходить. Нужно уйти от Гарри и стать добропорядочным земным человеком, как все нормальные люди. Конечно, телепат понимал, что стать обычным человеком ему не удастся — он ведь был по ту сторону и вернулся. Но он попытается. Он будет стараться, привыкнет и постепенно обо всем забудет... Боже, до сих пор в дрожь бросает, как подумаешь: он не был жив (“мертвый” — он до сих пор не выносил этого слова), а теперь он снова среди людей и даже сохранил свой дар. А когда Гарри покинет Землю и отправится в места, которые трудно себе представить, Джордан даже сможет вернуться в отдел. Если они захотят его взять. Они, конечно, сначала захотят удостовериться. Проверят, остался он таким же, как прежде, или...

Самое ужасное, что Джордан и сам не был ни в чем уверен и понимал теперь, что от этого и происходят его ночные кошмары. Но если превращение Гарри продолжит набирать силу...

Гарри!

На Джордана неожиданно хлынула телепатическая аура некроскопа — как будто его вдруг окунули в ледяную воду, так что мурашки побежали по коже. Оттуда из-за реки Гарри слушал телепата, читал его мысли. Как долго он это делал?

Минуты две, не больше. И он не прощупывал Джордана, а просто проверял, все ли в доме в порядке. Гарри, однако, уловил кое-что из Джордановых страхов, и это отнюдь не помогло успокоить бушевавшего внутри него зверя, разъяренного тем, что Гарри не дал ему расправиться с полицейскими, следившими за квартирой Джонни Найда. Гарри убрался из Дарлингтона не прямо к себе домой. Он перенесся в заросли на дальнем берегу реки. Причина была проста; то, что он прочитал в мозгах полицейских, ясно говорило: охотились именно за ним. Причем, кто-то сказал тому полицейскому, с оружием, что Гарри опасен. Это мог быть только отдел. Так что, несмотря на то, что Дарси Кларк должен был переубедить их, вражда осталась. Они не прислушались к Дарси.

Но если они устроили слежку за ним в Дарлингтоне, не приходится сомневаться, что скоро будет установлено наблюдение и за его домом. Он отвадил Пакстона (на время), но Пакстон — лишь один из них, и он не похож на остальных. Так что теперь нужно тщательно все проверять, даже когда возвращаешься в надежные (до сих пор) укрытия. Некроскоп почувствовал, как в нем снова просыпается своего рода фобия — чувство обреченности, страх перед смыкающимся вокруг него пространством, в том числе — пространством Мёбиуса. Не говоря уж о времени.

Вдобавок, оказывается, Тревор Джордан сам боится его, боится того, что Гарри может с ним сделать... Это было чересчур для Гарри.

Мертвые (даже сам Мёбиус) отвернулись от него; мать истаяла и покинула его; нет в мире ни одного человека — ни живого, ни мертвого, — который мог бы сказать хоть что-то хорошее о нем. И это тот самый мир, то самое человечество, ради которого он столько лет отчаянно боролся. Он больше не принадлежит этому племени. Ни сейчас, ни в будущем.

Гарри шагнул через дверь Мёбиуса и попал во тьму коридора в доме за рекой. Он тихонько начал подниматься наверх, в свою спальню. Его вдруг охватило чувство усталости. Столько проблем... уснуть, отключиться от всего. Пусть все катится к дьяволу! Будущее само о себе позаботится.

Но когда он был лишь на середине первого пролета лестницы, его остановил голос Джордана.

— Гарри? — Телепат стоял внизу у начала лестницы и смотрел на него. Тревор... Он ведь мог читать мысли некроскопа с той же легкостью, что Гарри прочел его мысли. — Гарри, зря я об этом подумал.

— А мне нечего было лезть в твои мысли, — кивнул Гарри. — Ладно, забудь. Ты сделал то, о чем я просил, и отлично сделал. Я признателен тебе. А одному быть не так уж плохо, я был один и раньше. Так что если хочешь, можешь уйти, хоть сейчас! Откровенно говоря, я все больше теряю контроль над своей тварью, так что безопаснее всего уйти прямо сейчас.

Джордан покачал головой:

— Нет, Гарри, весь мир ополчился против тебя. Я не брошу тебя сейчас.

Гарри пожал плечами и повернулся, чтобы подняться наверх.

— Как хочешь, но не слишком затягивай с уходом.
Глава 4Грезы...

Ночь только начиналась, когда Гарри опустил голову на подушку. Но луна стояла уже высоко, и вовсю сияли звезды. Это была его пора. Его чувства в ночной тьме обострились, как никогда. В том числе и те, что управляли (или управлялись?) его подсознанием. Он грезил...

Сначала ему привиделся Мёбиус, Гарри чувствовал, что это не просто сон. Давным-давно умерший ученый пришел к нему и сел на край кровати, и хотя его лицо и очертания фигуры были расплывчатыми, мертворечь звучала отчетливо и осмысленно, как всегда.

— Мы говорим в последний раз, Гарри. Во всяком случае, здесь, в этом мире.

— Вы в самом деле хотите поговорить? — спросил Гарри. — Похоже, в последнее время я приношу всем беду.

Расплывчатая бестелесная фигура кивнула.

— Да, но мы с тобой знаем, что твоей вины тут нет. Потому я пришел к тебе сейчас, пока твои сны еще принадлежат тебе.

— Так ли это?

— Думаю, да. Ты сейчас говоришь совсем как тот Гарри, которого я всегда знал.

Гарри немного успокоился, сел в кровати и спустил на пол ноги.

— О чем вы хотели поговорить?

— О других краях, Гарри. Об иных мирах.

— О моих конических параллельных измерениях? — некроскоп дернул плечом. — Это был блеф. Я спорил ради спора. Мы просто упражняли свой ум, мой вампир и я.

— Пусть даже так, — ответил Мёбиус, — хоть ты и блефовал, но оказался полностью прав. Это твоя интуиция, Гарри, она не подвела. Только в этой картине кое-что не учтено.

— Что?

— Скорее кто, — сказал Мёбиус.

— Ах, кто! Мы опять говорим о Боге?

— Большой Взрыв, Гарри, — продолжал Мёбиус. — Первичный свет, который породил пространство и время. Все это не могло возникнуть из ничего. Хотя мы и договорились, что до Начала не было ничего. Это-то и было глупо, мы же оба знаем, что разум не нуждается в плоти.

— Значит, Бог, — кивнул Гарри. — Первичная Бестелесная Сущность. Она сотворила все это. Но с какой целью?

Мёбиус снова пожал плечами.

— Наверное, для того чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

— Вы полагаете, Он и сам не знал? А как же всеведение?

— Это бессмыслица, — ответил Мёбиус. — Никто не может знать все раньше, чем событие произойдет, — и пытаться не стоит. Но Он знает все с того момента.

— Поведайте мне о других мирах, — попросил Гарри, невольно захваченный разговором.

— Существует мир Врат, мир Темной и Светлой сторон, — начал рассказывать Мёбиус. — Но он... потерпел крах. Непредвиденные парадоксы привели его к гибели. Темная сторона — край вампиров и гнездилище Вамфири: они явились и причиной, и результатом краха. Но это касается прошлого и будущего. А сейчас говорить об этом мире значит вмешиваться в ход событий, влиять на них. Что несколько самонадеянно.

— Время и пространство относительны, — не согласился Гарри. — Разве я не говорил это всегда? Но они по-своему предопределены. Нельзя повлиять на них простыми рассуждениями.

— Очень неглупо, — невесело хмыкнул Мёбиус. — Надо признать, что ты прав, но я не поддамся на уловки твоего вампира, мой мальчик! И кроме того, я собирался поговорить не о Темной стороне.

— Конечно, я слушаю, — ответил Гарри, слегка раздосадованный.

— В одном из наших разговоров, — напомнил Мёбиус, — ты упомянул о равновесии миров, о черных и белых дырах, которые соединяют различные уровни бытия и сдерживают или даже обращают вспять энтропию. Подобно гире, обеспечивающей качание маятника в старых часах. Но это равновесие физическое. А есть еще и метафизическое, нематериальное равновесие.

— Снова Бог?

— Равновесие Добра и Зла.

— Возникших одновременно? И вы беретесь доказать это, Август Фердинанд? Как вы помните, мы договорились, что до Начального Взрыва не было ничего! Верно?

— Наши концепции не противоречат одна другой, — покачал головой Мёбиус. — Наоборот, они отлично согласуются друг с другом!

— Значит, в Боге есть темное начало? — удивился Гарри.

— Да, конечно, и Он изгнал его.

Слова старого ученого и то, что из них следовало, озадачили Гарри.

— Выходит, и я могу поступить подобным образом? Это вы и хотели сказать?

— Я хочу сказать, что миры находятся на разных уровнях: одни — выше, другие — ниже. И все, что мы делаем здесь, определяет следующий шаг. Мы движемся: или вверх, или вниз.

— Рай или Ад?

— Если тебе так понятнее, — пожал плечами Мёбиус.

— Вы хотите сказать, что, двигаясь вперед, я могу оставить зло — даже моего вампира — позади?

— Пока есть выбор — да.

— Выбор?

— Пока в тебе различимы добро и зло.

— То есть пока я не сдался? Я правильно понял?

— Мне пора, — сказал Мёбиус.

— Но мне так много нужно узнать! — Гарри был в отчаянии.

— Мне позволили вернуться, — продолжал Мёбиус. — Но не остаться здесь. Мой новый уровень выше, Гарри. Тут ничего не поделаешь.

— Погодите! — Гарри попытался вскочить с постели, схватить Мёбиуса за руку, но не смог даже пошевелиться, да и хватать было нечего — собеседник его стал подобен зыбкому туману. И, словно воспользовавшись своей магической формулой, великий ученый внезапно исчез, как будто его и не было.

Визит Мёбиуса почему-то утомил Гарри сильнее, чем обычно. Он погрузился в глубокий сон. Но та часть мозга, которой распоряжался вампир, не давала забыть ему некое имя, оно мучило его и не уходило. Это имя было — Джонни Найд.

Гарри был телепат; у него была задача, которую следовало выполнить; и в нем жил вампир. Когда он готовился к схватке с Яношем, сыном по крови Фаэтора Ференци, в горах Трансильвании, Фаэтор предупредил его, что живым из этой схватки выйдет только один из них и победителю достанется неслыханное могущество. Янош умел читать будущее, он понимал, что не может позволить себе проиграть. Впрочем... он никогда не пытался понять будущее. Прочесть его в случае необходимости — это да, но не пытаться понять.

В той схватке победа досталась Гарри. И хотя у него не было случая оценить свои возможности — в частности, недавнее приобретение, телепатический дар, — он знал, что эти возможности беспредельны. А уж теперь, усиленные вампиром...

Во сне он не мог управлять своими талантами, но они тем не менее оставались при нем. Сон словно сортирует свалку для разума, он отметает всякий накопившийся хлам и случайный мусор, выявляя главное. Для того и предназначен человеческий сон. И еще для исполнения желаний. Для пробуждения подавленного чувства вины. Вот почему людей с совестью мучают кошмары.

У Гарри была своя доля вины. А также более чем достаточно неисполненных желаний. И то, с чем он не мог справиться в реальной жизни, его подсознание и вампир, который был частью его, попытались исполнить, пока он спит.

Его подсознание протянулось телепатическим лучом, безошибочно найдя свою цель за много миль в Дарлингтоне. Целью этой был погруженный в сон мозг Джонни Найда, мозг, наделенный странным и уродливым даром. Гарри хотел разобраться в нем.

Его изощренному уму достаточно было нащупать малейшую зацепку, намек, тронуть ту или эту струну и тогда Джонни Найд скажет остальное сам.

Скажет все, до конца...
* * *

Джонни тоже спал, ему снилось, что он еще маленький. Вряд ли ему хотелось этого, но ночные призраки стучались в дверь, за которой прячутся воспоминания детства, и требовали открыть ее.

Да, детские воспоминания у него были, но едва ли их стоило пробуждать, даже во сне. Обычно он этого не делал.

Джонни заворочался. Его подсознание изнемогало и пыталось захлопнуть и накрепко заколотить дверь в прошлое, но что-то мешало, и Джонни беспомощно глядел, как дверь снова распахивалась. Там его ждали все Скверные Делишки минувших дней: все грешки, что числились за ним, а также всевозможные наказания, которые он за них получал. Но ведь он был ребенком, — невинное дитя, так они говорили, он скоро это перерастет. Правда, сам-то Джонни знал, что он всегда будет таким, и едва ли они отыщут наказание, соответствующее его прегрешениям. Они пытались втолковать ему, что он поступает нехорошо, и он почти поверил, но потом он стал достаточно взрослым, чтобы понять, что они лгут — они ведь не понимали. Они не способны были понять, что это было хорошо — все, что он делал. Он чувствовал, как это хорошо. Как ему хорошо.

Детство — это одиночество. Никто не понимал его, никто знать не хотел об этом... о тех делах, которыми он занимался. Жалкие трусы, они о таких вещах даже думать боялись.

Да, там одиноко, за дверью, что так тянет к себе. И было бы еще более одиноко, если бы у него не было мертвых. С ними можно поговорить, можно поиграть. Помучить.

Это помогало ему — его секрет, его тайный дар, способность развлекаться с мертвецами, — и поэтому не так тяжко было быть сиротой. Ведь им, тем, с кем он играл, было еще хуже, чем ему. Намного хуже.

А если и не хуже — тут все в его руках. Джонни всегда мог сделать им еще хуже.

Открытая дверь и притягивала, и отталкивала его. Там, за ней, змеились и клубились, подобно туману, водовороты воспоминаний, притягивая его, и наконец Джонни — по собственной ли воле? — соскользнул через дверь. Детство поджидало его.
* * *

Его назвали “Найд”, сокращенно от “найденыш”, потому что его и впрямь нашли, нашли в церкви. Скамья, на которой он лежал, ходуном ходила от его рыданий, эхо его воплей, отражалось от стропил в то воскресное утро, когда церковный служка заглянул проверить, в чем там дело. Он был даже не обмыт после родов, его спеленали воскресной газетой, а послед, который сопровождал его появление в этом мире, валялся под соседней скамьей, сунутый в пластиковый пакет.

Причем же тут похоть? Джонни орал так, что разрывались легкие, от его рыданий вылетали цветные стекла витража и осыпалась штукатурка с потолка, словно ребенок понимал, что не имеет права находиться тут, в церкви. Возможно, его несчастная мать тоже это понимала, но пыталась хоть как-то защитить его. Впрочем, тщетно. Не только Джонни был покинут, но и она тоже.

Он орал и орал, пока не подъехала машина скорой помощи и его не увезли в госпиталь, в родильное отделение. И только после этого, после того как он покинул Божий дом, Джонни умолк.

Машина, которая увезла мальчика в больницу, подобрала и его мать. Она сидела, истекая кровью, привалившись к церковной ограде; голова свесилась к набрякшим грудям. В отличие от сына, она умерла раньше, чем была доставлена в госпиталь. А может, и позже — ненамного...

Странное начало странной жизни; но это было только начало.

В госпитале его вымыли, одели, накормили, он получил кровать и — с этого момента и на всю жизнь — имя. Кто-то нацарапал “найд.” на пластиковой бирке, прикрепленной к его крохотному запястью, чтобы отличать его от других младенцев. И он стал Найдом. Но когда нянечка подошла взглянуть, почему вдруг ребенок затих, она увидела нечто совершенно немыслимое. Хотя, с другой стороны, вполне объяснимое. Дело в том, что его мать была не совсем мертва, и, по-видимому, слышала плач детей и понимала, что среди них — ее ребенок. Как иначе можно было понять все это?

Безымянная мать Джонни лежала рядом с его пустой кроваткой, а он, свернувшись у нее на руках, сосал холодное молоко из мертвой стылой груди.
* * *

Джонни провел в сиротском приюте первые пять лет своей жизни, потом его взяла на воспитание супружеская пара, но через три с лишним года его приемные родители разошлись при трагических обстоятельствах. После этого он попал в сиротский приют для подростков в Йорке.

Его приемным родителям, Прескоттам, принадлежал большой дом на окраине Дарлингтона, там, где заканчивался город и начиналась сельская местность. В 1967 году, когда они взяли Джонни, у них была четырехлетняя дочь; после ее рождения у миссис Прескотт больше не могло быть детей. Это их огорчало — они всегда хотели быть “идеальной” семьей: папа, мама, сын и дочка. Джонни показался им подходящей кандидатурой, чтобы помочь осуществить мечту.

И все же Дэвид Прескотт не сразу принял мальчика в свое сердце. Он затруднился бы объяснить, что именно его беспокоит, но что-то было не так.

Джонни, войдя в семью, тоже стал Прескоттом — по крайней мере, пока жил с ними. Он с самого начала не сошелся с сестрой. Их нельзя было оставить вместе и на пять минут — сразу вспыхивала драка, и взгляды, которыми они пронзали друг друга, были слишком полны ненависти даже для разозлившихся детей. Алиса Прескотт винила во всем свою маленькую дочь, считая, что она слишком избалована (вернее сказать, она винила себя за то, что избаловала дочку), а ее муж считал, что виноват Джонни, он какой-то странный. И в самом деле, в мальчике было что-то странное.

— Ну и что из того? — спорила с ним жена. — Джонни был беспризорным, он не знал родительской ласки: приют не в счет, это не самое лучшее место для ребенка! Любовь? Переживания малышей? Им всем просто не терпелось избавиться от него, я же видела. Вот и вся любовь!

Дэвид Прескотт задумался: “Может, причина в этом? Но почему? Джонни нет и шести. Как мог кто-то обижать такую крошку? Тем более — в приюте, где работают люди, профессия которых — заботиться об этих несчастных”.

У Прескоттов был магазинчик на углу, торговавший всякой всячиной. Дела шли отлично. Лавка располагалась менее чем в миле от их дома, на главной дороге, ведущей с севера в Дарлингтон, и обслуживала недавно обосновавшихся в округе жителей трех сотен домов. Магазин Прескоттов работал с девяти утра до пяти вечера четыре дня в неделю, а в среду и субботу — только по утрам, и вполне обеспечивал их потребности. Девушка, живущая поблизости, приходила к ним на неполный день посидеть с детьми, поэтому магазин не был особой обузой.

Дэвид держал голубей; голубятня была в глубине большого глухого сада, а Алиса любила поковыряться в земле после рабочего дня. Когда няня брала выходной, они смотрели за детьми по очереди.

Если не считать стычек между Джонни и его сестренкой Кэрол, Прескотты жили нормальной, вполне приятной, можно даже сказать, идиллической жизнью. И так продолжалось, пока Джонни не исполнилось восемь лет.

Неприятности начались с голубятни, а также с кота. Это был ленивый добродушный холощеный зверь по кличке Моггит. Он спал вместе с Кэрол и был ее любимцем. Однажды утром он вышел в сад и больше не вернулся.

Лето в том году выдалось знойное, в воздухе было разлито напряжение, все стали раздражительными и вспыльчивыми. Дэвид тогда выкопал бассейн для детей и натянул над ним полиэтиленовую пленку на алюминиевом каркасе.

Джонни обрадовался — будет так здорово плавать и играть в собственном бассейне; потом это ему наскучило. Кэрол там нравилось, и это раздражало ее приемного брата: он не выносил, когда кто-то любит то, что ему не нравится, да и вообще он не переваривал Кэрол.

Как-то утром, через три-четыре дня после пропажи Моггита, Джонни встал спозаранок. Он не знал, что Кэрол тоже не спала; она мигом оделась, как только услыхала, что дверь соседней спальни тихонько открылась и снова закрылась.

Ее брат (она всегда произносила это слово с нажимом) последнее время часто вставал очень рано, на несколько часов раньше всех остальных, и Кэрол хотела знать, что он собирается делать. Это не так уж волновало ее, но вызывало некоторую ревность, а еще больше — любопытство. Хоть Джонни настоящая свинья, лучше пусть он пойдет с ней в бассейн, чем будет заниматься своими дурацкими таинственными делами в одиночку.

Сам же Джонни никому не позволил бы решать за него, чем ему заниматься. Ходить в школу летом не надо, и он может заниматься своими “штучками”; у него было любимое место за садовой оградой — там за колючей изгородью начинались луга и поля фермеров, которые тянулись вдаль к северу и северо-западу. Здесь он проводил долгие часы, пока его не звали домой или пока он не чувствовал, что настало время обеда.

Если бы приемные родители спросили его, чем он там занимается целыми часами, он бы просто ответил: “Играю”, и все. Но Кэрол хотелось выяснить, во что именно он там играет. Разве может быть что-то интереснее бассейна? Вот она и пошла за Джонни, миновала на цыпочках родительскую спальню и очутилась в саду. Сияющее солнце только что взошло над горизонтом и затопило солнцем пробудившийся простор.

Джонни обошел бассейн, упакованный в прозрачную пленку, и углубился в сад, направляясь к ограде. Он привычно пролез сквозь дыру на высоте около пяти футов и спрыгнул вниз с той стороны. Потом пробрался сквозь кустарник и вышел в поле, навстречу солнечному сиянию. Следом за ним появилась Кэрол.

Полем он прошел с полмили, затем добрался до старой разбитой колеи, огибавшей заброшенную ферму, которая утопала в буйных зарослях зелени, скрывавшей остатки стен и обломки камня. Джонни срезал угол, двинувшись прямиком через луг, и его темная голова мелькала среди высокой раскачивающейся травы.

Стоя на заросших травой ступенях, оставшихся от дома, Кэрол проследила взглядом, куда направляется Джонни, чтобы отправиться за ним. Эти развалины были секретом Джонни, местом его тайных игр. И она разгадала этот секрет!

Джонни скрылся среди груды заросших сорняком обломков стен, когда его сестра, запыхавшись, перебежала лужайку. Отдышавшись, она поглядела в обе стороны вдоль заросшей дороги, некогда служившей для подъезда к ферме, шагнула к развалинам и снова замерла... Что это? Крик? Кошачий крик! Моггит?

Моггит!

Кэрол зажала рот ладошкой. У нее перехватило дыхание. Бедненький Моггит, он застрял в этих развалинах. Может, из-за него Джонни и пошел сюда: услышал крики Могтита, который не может выбраться из какой-то дыры, куда он угодил.

Кэрол хотела откликнуться на странные жалобные крики кота, чтобы он немного успокоился, услыхав ее, но потом решила не делать этого, потому что Моггит от неожиданности мог дернуться и провалиться еще глубже. И потом, может быть, он потому и мяукнул, что Джонни уже пытается ему помочь.

Задержав дыхание, Кэрол пересекла разбитую пыльную дорогу и попала на широкое пространство. Когда-то вокруг были различные постройки, принадлежавшие ферме. Теперь это место окружали груды камней, покрытых плющом и разросшимся орешником, скрывавшими следы разрушений. Обломки камня и щебень осыпались под ногами, и тропа, протоптанная Джонни, была ясно видна среди поросли.

Тропа вела через заросли, чья листва образовывала как бы туннель, куда почти не проникал свет. Семилетняя девочка продолжала свой путь. Кэрол уже не могла вернуться, вопли Моггита (она была уверена, что это Моггит, и в то же время молилась, чтобы это оказался не он) вели ее вперед. И тут заросли кончились, хлынул яркий солнечный свет, и, щурясь и мигая, Кэрол увидела Джонни, который сидел посреди расчищенной лужайки.

Она увидела Джонни, увидела, чем он тут занимается, но сразу не поняла — ее детский ум не мог этого осознать, не мог поверить. Потом поняла... Нет, она ошибалась, это совсем не ее кот.

Ее Моггит, с белоснежным брюшком и лапами, с пышным хвостом и гладкой блестящей черной спиной и шеей, ее Моггит, со взглядом и повадками Одинокого Охотника...

А тут какая-то измочаленная болтающаяся тряпка, никакой не кот.

У Кэрол все помутилось, она, теряя сознание, упала рядом с остатком стены, стукнувшись об обломок кирпича, и Джонни услышал шум. Он повернул голову, но не сразу заметил Кэрол — только лужайка и привычные груды камней. А Кэрол успела его разглядеть: припухлое лицо, выпуклые безжизненные глаза, залитые кровью руки, похожие на лапы с когтями. Рядом с ним, на стене, где он сидел, лежал открытый перочинный ножик, рука крепко сжимала остро заточенный прут с красным кончиком.

И Моггита она тоже разглядела. Его задняя лапа едва касалась земли, слабо царапала траву в попытке поддержать тело и снять вес с шеи, охваченной петлей из тонкой проволоки, которая была захлестнута за ветку бузины. Вырванный желтый глаз болтался на тонкой жилке; пышная белая шерсть на брюшке слиплась и стала алой — живот был вспорот, внутренности блестели на солнце.

Но это не все. Тут была еще пара пропавших отцовских любимцев-голубей; они тоже болтались безвольно на соседней ветке, их крылья слабо дергались; а на земле лежал еще живой ежик, проткнутый насквозь стальной спицей; все это дергалось вокруг Джонни, окружало его кольцом нескончаемой агонии. Похоже, имелись и другие жертвы, но Кэрол больше не в состоянии была глядеть на это.

Джонни успокоился, никого не заметив, и вернулся к своей забаве. Сквозь наворачивающиеся слезы Кэрол увидела, что он встал, взял в одну руку мертвого голубя, проткнул отточенным прутиком остывающее тельце. Он снова и снова пронзал мертвую плоть, словно... словно она вовсе не была бесчувственной! Словно он верил, что эта окровавленная, остывшая, искалеченная тушка могла что-то чувствовать. Джонни хихикал, приговаривал, бормотал, глядя на эти несчастные искалеченные то ли живые, то ли мертвые, то ли на последнем издыхании тела, он и не пытался прекратить их агонию.

Да, теперь до его сестры дошло, что за игру себе придумал Джонни. Суть была в том, чтобы замучить живое существо до смерти. Уловить этот момент он не мог и потому продолжал пытки даже после того, как для бедных зверюшек перестанет светить солнце!

Да, именно Кэрол первая узнала правду о своем приемном брате, сама не понимая этого. Она знала, что Джонни жестокий и злобный мальчик, но того, что она увидела, просто не могло быть.

Но Моггит, бедненький Моггит! До нее наконец дошло, что это он, что это его Джонни искалечил, изрезал и продолжал медленно пытать. Этого она стерпеть не могла.

— Мо-о-г-ги-ит! — закричала она что есть мочи. А потом: — Ненавижу! Джонни, ненавижу тебя!

Она поднялась на ноги, покачнулась, удержала равновесие и ринулась к нему, зажав в кулачке обломок кирпича с острым краем. Джонни наконец заметил сестру, его лицо в пятнах крови посерело. Он схватил свой ножик — не для защиты, совсем с другой отвратительной целью, которая вдруг пришла ему в голову. Тонкая длинная бечевка, на каких запускают воздушных змеев, удерживала ветку бузины с подвешенным телом несчастного Моггита. Джонни перерезал ее — не всю, несколько прядей. Он со злостью рванул бечевку, и Моггита вздернуло кверху и завертело; хриплые кошачьи крики оборвались, когда петля врезалась в его горло.

Джонни торжествующе хрюкнул, когда наконец нож перерезал бечевку и Моггит взлетел ввысь, задыхаясь и хрипя еще пару секунд; потом все кончилось. Но Джонни так увлекся убийством кота, что Кэрол успела добраться до него. Она, размахивая руками, подбежала к Джонни, растопырив пальцы левой руки с острыми ноготками и замахиваясь правой с обломком кирпича. Джонни увернулся от ногтей Кэрол, но острый скол кирпича угодил ему прямо в лоб, и мальчик упал. Он тут же вскочил, тряся головой и оглядываясь. Глаза его вспыхнули, когда он, глядя на сестру, завопил:

— Сначала Моггит, теперь — ты!

Он неловко поднялся на ноги — ободранный лоб в крови, — схватил нож и метнул в нее. И тогда Кэрол поняла, что ей угрожает смертельная опасность. Джонни не допустит, чтобы она рассказала родителям обо всем увиденном, о том, что он делал здесь. У него был только один способ заставить ее молчать.

Кэрол глянула напоследок на Моггита — бедный кот раскачивался на бечевке, свисавшей с ветки бузины; отмучившийся еж валялся на траве; искалеченные дохлые птицы безжизненно висели, свесив головы. Она отвернулась и что было мочи припустила назад, домой, Кэрол мчалась через полумрак ветвей, чувствуя, что Джонни бежит следом за ней.

Джонни хотел сразу рвануться за Кэрол, но он понимал, что если она успеет добежать до дома раньше него, то приведет родителей посмотреть на его проделки. Этого нельзя было допустить.

Он снял с веревки Моггита и голубей, поднял мертвого ежа с земли. Запыхавшись от спешки и душившей его злобы, Джонни перелез через недавно обнаруженную им полуразрушенную стену и в ярости швырнул свои “игрушки” в черную стоячую воду глубокого колодца. Пришлось все выбрасывать, хотя они еще годились, из них еще не ушла “жизнь”, они откликались на боль, Джонни это чувствовал! Это все Кэрол виновата! И она навредит в сто раз больше, если успеет добежать до дома.

Джонни помчался за ней — это было нетрудно, потому что она непрерывно вопила и бежала не глядя, дикими зигзагами, оставляя след в высокой траве.
* * *

Полмили полем, через кустарники, по высокой траве — это немалый путь для ребенка, у которого глаза застилают слезы и сердце выпрыгивает из груди. Кэрол задыхалась, сердце колотило по ребрам, но ее гнала вперед ужасная картина, стоявшая перед глазами: Моггит, раскачивающийся и дергающийся в петле; кишки выпирают из вспоротого живота, как ошметки фруктов из таза, когда мать на кухне давит их толкушкой, чтобы сделать джем. А еще сильнее ее гнал голос Джонни:

— Кэ-э-эрол! Кэрол, подожди меня!

Она вовсе не собиралась ждать его. Стена сада была совсем рядом: вот и живая изгородь. И тут Джонни, пыхтя, рыча, как злобный пес, настиг ее и выбросил вперед руку, чтобы схватить за лодыжку; он промахнулся на какой-то дюйм, когда Кэрол уже переваливалась через ограду. Она упала на землю, уже в родном саду, и лежала, оглушенная, испуганная, не в состоянии снова подняться на ноги, чтобы бежать дальше.

И Джонни обрушился сверху, его глаза горели, прижатые к груди кулаки сжимались и разжимались. Она глянула в сторону дома, но его скрывали фруктовые деревья и навес купальни. Где папа и мама? Ей не хватало воздуха, чтобы закричать.

Джонни схватил ее за волосы и потащил к пруду.

— Поплавай, — приговаривал он, брызжа слюной. — Тебе придется поплавать, Кэрол. Тебе это понравится, я знаю. И мне тоже. Особенно потом!
* * *

Последние дни Дэвид Прескотт тоже вставал рано, Алиса не возражала и ни о чем не спрашивала — он был всегда заботлив, всегда приносил ей в постель чашку кофе. Возможно, на него так действовало лето, то, что рано светает: синдром “ранней пташки”. На самом деле у него была причина.

Почту обычно доставляли ранним утром, а Дэвид ждал письма. Из сиротского приюта. Вряд ли в нем будет что-то важное — Дэвид был уверен, что это не так, — но он хотел познакомиться с письмом раньше Алисы. Если Алиса прочтет первая, она скажет, что Дэвид просто параноик. И это так и будет выглядеть. С чего вдруг он решил написать в приют насчет Джонни?

Потому что Дэвид потерял всякую надежду, что все будет хорошо. Он честно пытался полюбить несчастного приемыша. Но Дэвид всегда осторожнее относился к людям, чем доверчивая Алиса, он лучше чувствовал ауру человека, особенно ребенка. И он был уверен, что с Джонни что-то не так. Если что-то случилось с ним раньше (но что там могло случиться? Это же малыш), кто-нибудь в приюте должен об этом знать. И они обязаны рассказать об этом Дэвиду и его жене. Потому что Алиса, кажется, права — похоже, что в приюте рады были сбыть Джонни с рук; или, вернее, “поместить его в нормальную, любящую семью, где ему помогут стать полноценной личностью. Здоровой и душой, и телом”.

Что же могло случиться с душой Джонни? Дэвид чувствовал, как иногда это исходит от мальчика — что-то болезненное и прилипчивое, то, что чувствуешь у постели старика на смертном одре. От приемыша исходил запах смерти, но не его, не Джонни.

И вот этим утром ответ из приюта пришел. Дэвид вскрыл письмо и прочел его. Какое-то время он не мог понять ни слова. Джонни воровал волнистых попугайчиков, убивал их и хранил. У него была целая коллекция трупиков — мыши, жуки, попугайчики и даже котенок.

Дохлый котенок под кроватью, кишащий личинками, и Джонни выкручивал ему лапы, пока не оторвал. Другие дети нашли все это и прибежали с воплями к служителю приюта.

Котенок. А Моггит?

Дэвид, казалось, слышал вопли этих детей в приюте. Нет! Это крики Кэрол из глубины сада!

— А где кофе? Дети так рано встали... — позвала сверху недовольным сонным голосом Алиса.

Новый ужасный вопль из глубины сада.

Дэвид часто делал поспешные выводы, нередко — неправильные. В этот раз он не ошибся.

Он рванулся в глубь сада, полами халата задевая за кусты, и, обезумев от страха, принялся громко звать Кэрол. Она не отвечала. Сквозь пленку купальни просвечивала маленькая фигурка, склонившаяся над водой. Дэвид ворвался внутрь; там был Джонни, похоже, он пытался вытащить Кэрол из пруда. А она лежала лицом вниз, раскинув руки на голубой, мягко отсвечивающей воде.

Джонни играл в поле; он услыхал крики Кэрол, побежал домой и заметил какого-то мужчину — грязного, бородатого, в лохмотьях, — который перелезал через садовую ограду. Бродяга бросился прочь в поля мимо Джонни, а он побежал дальше — посмотреть, что случилось. Он нашел Кэрол в пруду и попытался ее вытащить.

Он рассказывал это Дэвиду, Алисе, полиции, любому, кто спрашивал. По большей части ему верили, даже Дэвид наполовину верил, хотя и не хотел больше терпеть его рядом. Возможно, верила и Кэрол — наверняка утверждать трудно, поскольку она уже ничего не могла рассказать.

Полиция нашла ту стоянку в развалинах фермы и всякий хлам на старой стене; ясно было, что здесь кто-то часто бывал или даже жил; что-то таскали по мелочам из сада (Дэвид вспомнил голубей), вероятно, для прокорма. То ли цыгане, то ли бродяги. Трудно сказать. Может, незваных гостей найдут — если повезет.

Но никого так и не нашли.

А Джонни вернули в приют.
* * *

Гарри спал, продолжая наблюдать сновидения Джонни.

Он, конечно, видел прошлое Найда глазами самого некроманта, и это было хуже всего. Не было никаких сомнений, что Джонни — тот, кого Гарри ищет. Действия Найда говорили сами за себя; его злые дела сплетались в мрачный клубок бесчеловечности, не оставляя в сердце Гарри ничего, кроме жгучей ненависти.

С юных лет Найд был монстром и убийцей, но до недавних пор его единственной человеческой жертвой оставалась Кэрол. Он продолжал свои немыслимые забавы с трупами зверюшек, не ограничиваясь тем, что убивал их.

Но он взрослел — и как мужчина, и как монстр. Кто может знать, в какую пакость может вылиться зрелость нелюдя?

Даже Гарри Кифу трудно было себе представить, какие извращенные мотивы заставили Найда в один прекрасный день устроиться работать в морг; потом начальство заметило что-то неладное, и его уволили.
* * *

Другой сон Джонни, о том, как он работал в живодерне, окончательно доконал некроскопа. И тогда Гарри отдернул свой телепатический щуп, вырвался из разума Найда и оставил его наедине с ночными кошмарами; впрочем, куда было им до дневных дел этого чудовища.
Глава 5...И мечтания

А потом некроскопу пригрезился Дарси Кларк, и это тоже был ночной кошмар — как будто он умер, и его голос был мертворечью.

И он звучал как-то невнятно, — словно наплывало эхо тысячью отражений, доносящихся сразу со всех сторон, как странный размытый вздох.

— Не могу поверить, Гарри, что ты мог так поступить со мной, — говорил Дарси. — Я понял, что всему виной ты, когда увидел, что меня можно убить, что ангел-хранитель не защищает меня. Только ты мог это сделать — в тот момент, когда входил в мое сознание. Ты уничтожил эту штуку, что оберегала меня, сделал меня уязвимым. И все равно я не могу поверить, что это сделал ты. Главное — зачем? Я считал, что знаю тебя. Нет, я ошибался, черт возьми, я совсем тебя не знал.

— Это же только сон, — ответил ему Гарри. — Это моя совесть — или ее остатки — беспокоит меня, потому что я обеспечил себе защиту за счет другого. Это просто ночной кошмар, Дарси, ведь ты вовсе не мертв. Просто я обвиняю сам себя из-за того, что мне пришлось что-то сделать в твоем мозгу. А сделал я это просто для гарантии, на тот случай, если тебе придется выступить на их стороне, против меня. Чтобы обезвредить тебя. Потому что только твоего дара я и опасаюсь. Мы с тобой не на равных, ты непобедим. Сколько бы я ни пытался остановить тебя, если бы пришлось, меня бы каждый раз ждала неудача; а тебе — тебе достаточно было бы всего лишь один раз нажать на курок — и все, мне конец. Тем более что тебе уже приходилось это делать.

Струйки мертворечи Кларка слились воедино, словно соединенные напряжением воли, зыбкий гул пропал, голос зазвучал отчетливо и сурово.

— Нет, Гарри, это не сон. Я мертвее мертвого. И, хотя ты и спишь сейчас, думаю, ты видишь, что я не лгу. А если сомневаешься — что ж, можешь спросить у тысяч своих друзей, у Великого Большинства! Бесчисленные мертвецы подтвердят, что я говорю правду. Я теперь один из них.

— Не пройдет, — улыбаясь, покачал головой Гарри. — Я ничего не могу у них спросить, они ведь больше не хотят со мной знаться. Эй, ты что, забыл? Я же вампир. Я и не из мертвых, и не из вас, живых парней, я где-то посередине. Вамфир!

— Гарри, — с горечью сказал Дарси. — Не надо этих уверток. Ни к чему пробовать на мне словоблудие вампира. Я и так признаю: ты победил. Не знаю, зачем тебе это понадобилось, не могу даже представить. Но вышло по-твоему. Я мертв. На самом деле.

Гарри заметался, заворочался во сне; его прошиб пот. Как и у обычных людей, ему частенько снилась всякая чепуха. Иногда это были эротические или мистические грезы, фантазии, иногда — просто сны. Но порой это было нечто большее, чем обыкновенный сон.

— Ладно, — сказал он, все еще не веря и отчаянно не желая верить. — Значит, ты мертв, но кто же тебя убил? И за что?

— Отдел, — ответил Дарси. — Кто же еще? Я не знаю, что ты делал в моем мозгу, но из-за того, что ты там побывал, у меня появился мозговой смог. Ты влез в мой мозг, что-то уничтожил, что-то убрал. А взамен я получил эту заразу. Нет, я не стал вампиром. Но твой след, порча осталась. Они учуяли твое пребывание во мне, в самой сердцевине. И не стали рисковать, не оставили мне шанса. Наверняка ты все это рассчитал заранее.

Гарри помолчал.

— Если ты действительно мертв, Дарси, если это не голос моей совести — я же в самом деле вмешался в твой мозг и знал, что поступаю плохо, — тогда я смогу найти тебя после того, как проснусь, и мы поговорим. Идет?

Он почувствовал, как Дарси кивнул.

— Буду ждать, Гарри. Хотя это не так просто. У меня еще не получается соединить все вместе.

— Что? Объясни.

— Они сожгли меня и развеяли пепел. Думаю, тебе не надо объяснять причину. Но в результате у моего праха нет определенного местонахождения. Меня носит ветер, качают волны прилива, гонит по сточным трубам города.

И тут Гарри ощутил, что все это не сон. Он снова заметался в постели. Похоже, Дарси уловил его состояние, потому что, когда он снова заговорил, горечь почти ушла из его голоса, взамен появились примирительные нотки.

— Возможно, я несправедлив насчет злого умысла, но и ты поступил со мной не по справедливости.

— Нет, это все же ночной кошмар, — выдохнул Гарри. — Нет, Дарси, нет! Я не хотел вредить тебе. Из всех людей, каких я знаю, меньше всего я хотел навредить тебе! Ни при каких обстоятельствах! Не из-за твоего дара. Просто ты — это ты. Нет, это никак не может быть правдой, это просто дьявольский кошмар.

И Дарси понял, что Гарри по-прежнему чист в своих помыслах, и, если и можно кого-то обвинить, то только тварь внутри него, быстро — слишком быстро — становившуюся его частью. Дарси хотел успокоить некроскопа, но почувствовал, что его сознание распадается, расползается и у него не хватает сил и опыта, чтобы удержать все вместе, остаться здесь. В конце концов, он умер совсем недавно.

— Я буду... поблизости, когда ты проснешься, Гарри. Попробуй позвать меня. Это... будет проще, если ты... сам поищешь... меня.

И Гарри снова остался один, по крайней мере на какое-то время. Он с облегчением расслабился, глубже зарывшись в постель.
* * *

Еще один посетитель явился в его грезах. Но на этот раз Гарри сознавал, что это не просто сон и тот, кто пришел к нему, был — возможно, в прошлом, — больше, чем просто человеком. Потому что тварь в нем сразу откликнулась на появление незнакомца, тоже вампира, в манере, достойной Вамфири, заставляя Гарри воскликнуть:

— Кто ты? Как ты посмел вползти в мои сонные видения? Живо отвечай. В моем разуме есть двери, которые могут поглотить тебя, без остатка.

— Да-а! — услышал он в ответ. — Значит, меня не обманули. Что ж, Гарри, ты победил Яноша, но ты же и проиграл. Жаль, Гарри. Очень жаль.

И тогда Гарри узнал его.

— Кен Лейрд! Мы отрубили тебе голову и сожгли тело в горах. Ты сам согласился умереть.

Лейрд как бы кивнул.

— Смерть, — сказал он, — ничто по сравнению с перспективой очутиться в рабстве у Яноша Ференци. Он бы тоже оставил от меня один пепел. Чтобы держать всегда под рукой и вызвать в любую минуту, когда ему понадобится мой дар. Так или иначе, я, как ты и сказал, добровольно принял смерть. Потому что знал, что другой путь хуже. А Бодрок и его фракийцы ждать не собирались. Я ничего не успел почувствовать.

Гарри — скорее, его вампир, — расстроился.

— И ты пришел поквитаться, верно? Что-нибудь зловредное замыслил? Что ж, понимаю. У тебя могут быть претензии. Что ни говори, ведь это я выследил тебя тогда. А теперь они выслеживают меня, и ты пришел позлорадствовать.

Лейрд был просто ошеломлен.

— Как ты можешь такое говорить, Гарри? Слушай, я знаю, что у тебя возникли сложности в отношениях с мертвецами, но ведь есть друзья, которые остались тебе верны!

— Ты пришел как друг?

— Я пришел поблагодарить тебя. За Тревора Джордана.

— Не понимаю, — покачал головой Гарри.

— Поблагодарить за то, что ты для него сделал. И предложить помощь, если я могу быть тебе чем-нибудь полезен.

Некроскоп наконец понял.

— Вы ведь с Тревором были напарники и друзья? Одна из лучших команд в отделе.

— Самая лучшая! — воскликнул Лейрд. — Когда я умер, то, естественно, продолжал приглядывать за ним. Когда что-то хорошо делаешь при жизни, это и после смерти нетрудно. А я был отличным пеленгатором. И это пригодилось, иначе мне пришлось бы очень туго. Представь: я — вампир! Мертвые не хотели со мной знаться, Гарри.

— И ты время от времени отыскивал тех, кого знал при жизни?

— Время от времени? Я только этим и занимался. Знаешь, когда проходит испуг и ты свыкаешься с тем, что умер, что ты — мертвец, начинает одолевать скука. Так что сначала я занялся поисками Тревора, выяснил, что он тоже мертв. Я бы поговорил с ним, но Великое Большинство заблокировало меня. Среди мертвецов, Гарри, есть потрясающие таланты, и едва ли сыщется такое, чего они не смогут сделать, если захотят. Так вот, они блокировали меня помехами, хлопьями мертворечи, как только я пытался с кем-то заговорить. С кем угодно, кроме...

— Меня?

— Именно! Они на все готовы, чтобы отгородиться от нас, но дальше не идут. Мы можем общаться друг с другом сколько угодно, лишь бы не трогать никого из них.

— Знаю, — сказал Гарри. — Так что с Тревором ты можешь поговорить не иначе как через меня.

— Да, это так.

— Но только мертворечь тут уже не поможет — ведь Тревор теперь снова жив. Так что напрямую вам опять не поговорить, если только не использовать меня как посредника...

— Ничего не скажешь, сложновато. Тем не менее...

— Только не сейчас, — извиняясь, промолвил Гарри. — Давай попробуем, когда я проснусь.

— Договорились. Ну, а я ведь тоже могу оказать тебе услугу.

— Да?

— Гарри, не хочу хвастать, но ты же знаешь, что я кое-чего стоил при жизни. И, если бы у меня был хоть малейший шанс освободиться из рабства у Яноша, я бы освободился. Но шанса не было. Пришлось умереть. Ты даже представить не можешь, как я рад, что он благодаря тебе свое получил. Так что я и впрямь хотел бы с тобой поквитаться и кое-что придумал — правда, вовсе не зловредное. Как насчет таланта пеленгатора? Он бы тебе не повредил, а, Гарри?

— Это было бы очень кстати, — кивнул некроскоп. — Я владею мертворечью, телепатией, еще кое-чем. А вот быстро находить кого-то или что-то — да, это было бы большое подспорье.

— Вот видишь! Ну, давай меняться. Ты получаешь мой дар, а я — я смогу общаться с тобой, когда захочу, а через тебя — и с Тревором Джорданом. Тревор будет рад, уверен.

— И как ты себе это представляешь? — насторожился Гарри.

— Ну, я ведь уже в твоем мозгу, верно? То есть в контакте с твоим сознанием. И если ты пустишь меня глубже... Я знаю, как работает мой дар, в чем его суть, и если я найду у тебя аналогичную штуку...

— Активизируешь ее?

— Да, вроде того.

— И я должен впустить тебя сам, по собственному желанию?

Лейрд ухмыльнулся.

— Тебе ведь уже приходилось играть в такие игры, Гарри.

Гарри кивнул.

— Приходилось. Последствия были ужасные.

Лейрд стал внезапно серьезен.

— Гарри, во мне нет этой дряни. Я был собой, когда покинул мир. И я не придерживаю козырь в рукаве.

Некроскоп подумал немного. Что он теряет, в конце концов?

— Отлично, — сказал он. — Но помни, мой разум — странная штука. Не пытайся играть со мной, Кен. От тебя осталось не так уж много, но клянусь, если ты будешь валять дурака, я лишу тебя и этого.

— Ну что ты, Гарри. Ты мог бы не говорить этого.

— Да, вот еще что, — вспомнил Гарри. Ты сказал, что пришел поблагодарить меня за Тревора. Ты имел в виду его воскрешение? Откуда тебе это стало известно?

— Ну, если Великое Большинство не дает мне ни с кем общаться, — пожал плечами Лейрд, — это не значит, что я не могу подслушивать их разговоры. И потом, мертвые ведь не слишком подвижны, верно? А Тревор — совсем наоборот. Это убедило меня в том, что слухи не врут. Знаешь, Гарри, у тебя много талантов. Жаль, что ты не обзавелся талантом Дарси до того, как его убили!

Гарри напрягся как струна.

— Дарси мертв? Я думал, мне снится этот кошмар. Надеялся, что это так. Может, и ты тоже только кошмар?

— Мне жаль тебя от души, Гарри, — сказал ему Лейрд, — но все это правда.

— Одни плохие новости. Кто бы принес хорошую? — Гарри умолк. Потом перевел разговор на прежнее. — Ладно, Кен. Мой мозг к твоим услугам.

Пеленгатор вошел — и почти тут же вышел обратно.

— Ты прав, Гарри, — признал он. — Это странная штука — твой разум. Похоже на радиоактивность — горячо и холодно одновременно! Я нашел, что хотел. Вернее, нашел, что этого нет. У тебя нет этой штуки, которую я собирался активизировать.

— Что ж, ты попробовал.

— Но твой мозг того же склада, что у Дэвида Чанга.

— Чанга? Симпатического пеленгатора?

— Точно. И я включил этот механизм, раз не было другого. Так что, если захочешь кого-то отыскать, тебе понадобится любая принадлежащая ему вещица. Сосредоточь на ней свое внимание, и готово! Ну, а благодаря остальным своим талантам ты, возможно, пойдешь в этом деле даже дальше Чанга.

— Теперь я у тебя в долгу. Спасибо, Кен.

— Ну, я еще приду за своей долей, — хмыкнул Лейрд. — Понимаешь, Тревор был мне как младший брат... Мне пора, ты должен отдохнуть. В этом нуждается и твое тело, и разум.

И Лейрд ушел, истаял, исчез. Следующий посетитель явился следом, словно ждал своей очереди. Да, она явилась сразу же.
* * *

Ему приснилась Пенни. Был ли это сон? Или мечта? Даже во сне он размышлял об этом. То ли беспокойство о ней вылилось в эту грезу, то ли ее образ прорвался сквозь все уровни запретов в подсознании, а может, просто материализовалось неосознанное желание?

Гарри, конечно, знал, что Пенни влюбилась в него; с первой встречи это было ясно. В конце концов, многие ли мужчины могли лицезреть своих возлюбленных обнаженными на первом свидании? Когда Гарри был молод, такое случалось не часто. Скорее всего, сейчас это была импровизация его подсознания на тему:

“Как это было бы, если бы Гарри Киф не был так занят и если бы он не был проклятым вампиром”.

Такое блаженство было окунуться в эти сладостные грезы после иссушающих душу видений, связанных с Найдом — и после этого безумия, которое обрушилось на него, когда он узнал о Кларке. Да и беседа с Кеном была не из легких. Это подействовало благотворно на его измученную психику, да и на тело тоже: ведь ласки ее были так сладостны, а он был всего лишь мужчина... Инициатива исходила от нее, иначе и быть не могло — слишком уж некроскоп был измучен.

Но где она этому научилась? Ведь она была невинна — невинная малышка, за чье убийство он скоро отомстит.

— Ты ведь уже спас меня, Гарри, — шептала в ответ Пенни, лаская его. — Разве этого недостаточно? Тебе обязательно гоняться за ним? Знаешь, я много думала об этом. Такое счастье — быть живой. Нужно ли мстить? Сначала я только об этом и думала, а теперь... Не знаю. Хотя, конечно, я приму любое твое решение.

Он откинулся на подушки и слушал. Ее нежные пальчики пробегали по его телу, вызывая предчувствие новой волны желания.

Может быть, у некоторых людей врожденный сексуальный талант? Гарри не мог вспомнить, где он видел такие милые игры. Или он всегда их знал? Лень было думать об этом. Потом, когда проснется... А сейчас просыпаться не хотелось. Не было никакого некроскопа, и вампира не было. А был мужчина, любящий и любимый. Он отчаянно надеялся, что этот сон не уплывет, не сменится другим. Он ждал наслаждения, ждал сладостного слияния с Пенни. Когда в последний раз он занимался любовью? Несколько недель назад, а кажется, миновала вечность. Гарри переполняла любовь. Это Пенни. С ней он снова стал человеком. Ему ведь больше не суждено быть просто человеком.

И когда она, наконец, опустилась на Гарри, это было так мучительно сладостно, что он бурно финишировал, как неопытный юнец. Пенни еще крепче стиснула его в объятиях. Гарри словно растворился в ней, весь, без остатка.

А потом... сквозь покой и расслабленность снова начало проступать желание. Оно медленно нарастало, и снова их тела сплелись. Гарри отчаянно любил ее, и он не мог отделаться от мысли: “Если бы это был не сон, я бы не осмелился. Я бы побоялся отдать ей «молоко жизни», ведь это — наследие Вамфири”.

А в глубине сознания вампир в нем хихикал. Молоко жизни? Да это же просто похоть. Жизнь — это кровь. И только кровь — подлинная жизнь.

— Гарри! — Она судорожно вцепилась в его плечи, прижалась всем своим юным и щедрым телом. — О Гарри! Еще! Еще!

Ее неистовство вызвало у Гарри новый пароксизм желания, прилив любви поднял его... и вынес из сна. Вынес в реальность, где были та же постель, запах любви и разгоряченных тел и живая, до ужаса реальная Пенни в его объятиях!
* * *

Гарри открыл глаза, судорожно вздохнул и сел рывком в смятой постели с перекрученными простынями.

— Да, это правда, и это замечательно, — сказала Пенни, хватая его за руки, когда увидела, что он проснулся. Потом, увидев его алые глаза, ойкнула и поднесла ладошку ко рту.

У Гарри в голове царил полный кавардак. Что за чертовщина происходит? Как Пенни попала в дом? И где Тревор?

— Черт возьми. Пенни, ты хоть понимаешь, что натворила?

Он откинул простыню и натянул одежду. Она тоже выскользнула из постели, обнаженная, остановила Гарри и протянула дрожащую руку к его лицу, озаренному красным в ночной темноте.

— Когда я была мертва, — прошептала Пенни, — они пытались убедить меня, что ты монстр. Я не слушала их, не хотела говорить с мертвыми. Но я помню, как они рассказывали, что есть жизнь, есть смерть и есть нечто между ними. Людской удел — или первое, или второе. А третье...

— Удел вампиров, — резко прервал ее Гарри. — И их жертв, они и их превращают в вампиров. И глупых девиц, которые превращают себя в вампиров сами, своими руками!

Она покачала головой.

— Но ты же не пил мою кровь, Гарри. Я даже простыни не испачкала кровью, — с вызовом продолжала Пенни. — Я не была девственницей, Гарри. У меня уже был мужчина, мы целый год встречались.

— Какой еще мужчина? — фыркнул Гарри. — Ты же ребенок.

— Ты отстал от жизни, — парировала Пенни. — Сейчас 1989-й! В Англии сплошь и рядом девушки выходят замуж в шестнадцать-семнадцать лет. А многие предпочитают не выходить замуж, а просто жить со своими любовниками. Я не ребенок. Что, у меня тело ребенка?

— Да! — выпалил он, потом стиснул зубы и выкрикнул, схватив ее за руки: — Нет, ты женщина, о чем речь! Но ты глупая, очень глупая. Пенни, как ты не понимаешь! Дело не в том, пролила ты девственную кровь или нет. Но часть меня теперь в тебе. Совсем немного нужно, чтобы эта зараза начала тебя изменять.

— Мне наплевать, лишь бы быть с тобой. — Она прижалась к Гарри. — Ты вытащил меня, вернул мне жизнь. И я хочу, чтобы эта жизнь была твоей, только твоей.

— Ты что, убежала из дома? — Гарри отодвинул ее от себя.

— Я покинула дом, — возразила Пенни. — Сейчас восемьдесят девятый, не забывай.

Ему хотелось ударить ее. “Боже, она теперь у меня в рабстве, — подумал он. — Хотя она и без того в рабстве — том рабстве, которое мы называем любовью. Боже, не допусти, чтобы она заразилась!”

Он окончательно стряхнул остатки сна со всеми его видениями — и проблемы снова обрушились на него.

— Который час? — Он посмотрел на часы. Было только пол-одиннадцатого вечера. — Как ты нашла мой дом? И главное, как проникла внутрь?

Пенни почувствовала его напряжение.

— Что случилось, Гарри? — Она смотрела на него испуганными глазами. Гарри включил свет, и его лицо утратило пугающее выражение. — Когда я отсюда уходила, я увидела адрес на почтовом конверте и запомнила его. Я старалась запомнить все, что касается тебя. И ни на минуту не переставала думать о тебе. Я знала, что должна увидеть тебя. Во что бы то ни стало.

— И Тревор Джордан впустил тебя? Не разбудив меня? — Гарри распахнул дверь спальни и крикнул: — Тревор! Поднимись ко мне! Где ты, черт побери?

Ответа не было; Пенни покачала головой.

Она стояла рядом, длинноногая, светловолосая, голубоглазая. Его взгляд отметил прелестную грудь, соблазнительные бедра, ее юное гибкое тело.

Что-то дразнящее было в изгибе полных губ. Когда Гарри увидел это тело в первый раз, в нем зияли безобразные дыры. Сейчас она была в полном порядке, такая свежая... Но, пожалуй, не святая.

— Оденься-ка лучше, — сказал он. — Так что Джордан?

— Он ушел. — Пенни изящным движением накинула платье. — Я сказала, что мне нужно тебя видеть, и только. Он просил позаботиться о тебе и попрощаться за него.

— И все?

— Нет, еще он сказал, что мне не следует здесь оставаться, но когда понял, что меня не переубедить, то ушел. Сказал, что ты все поймешь. Да, и еще: он надеется, что — отдел, что ли? — что они тоже поймут.

— Отдел... — повторил за ней Гарри. И тут он вспомнил. Дарси!

— Кто? — Пенни уставилась на него. Она уже была одета.

— Спускайся вниз, — велел Гарри. — Свари, пожалуйста, кофе. Себе. А мне налей стакан вина, красного. Оно в холодильнике.

— Гарри, я...

— Иди вниз. Она ушла.

Оставшись один, Гарри послал зов Дарси Кларку, отчаянно надеясь, что не отыщет его. Но он нашел. Дарси, его разум носило на крыльях ветра, качало на волнах прибоя, словно обломки кораблекрушения. Или балласт? Груз, который сбросили с тонущего корабля. Пожертвовали им ради чего-то более нужного.

Некроскоп сел на край постели. Обжигающие слезы медленно текли по его щекам. Человеческое горе усиливалось бурным темпераментом Вамфира. Будь Гарри просто человеком, он бы тоже заплакал. Но его слезы не были бы раскаленными, как вулканическая лава.

— Дарси, кто это сделал?

— Ты, Гарри.

Шепот, тихий, как дуновение ветра над водами, поющее в завитке морской раковины...

— Бог мой, я знаю. — Гарри почувствовал словно укол клинка в сердце. — Но кто это сделал физически? Кто отнял у тебя жизнь? Как тебя убили?

— Кол, меч или огонь? Нет, обычная пуля. Даже две. Огонь был уже потом.

— А палач?

— Зачем это? Ты хочешь мстить? Нет, Гарри, нет. Он ведь делал свою работу. И он боялся, что я являюсь смертельной угрозой людям. Ну, а потом... Я и сам мог быть осмотрительнее. Так что это и моя ошибка, не меньше, чем твоя. Хотя, если бы я знал, что у меня нет ангела-хранителя, я бы не вел себя так беспечно.

— Ты не хочешь назвать убийцу?

— Я уже сказал. Это ты, Гарри.

— Я все равно узнаю.

— Тебе ничто не мешает выкрасть имя из моего сознания.

— Нет. С друзьями я так никогда не поступлю. Если ты не хочешь сказать сам, я просто попытаюсь выяснить как-то по-другому.

— Но ты уже поступил так. Ты взял что-то в моем разуме, и это что-то не просто информация, а нечто неизмеримо более важное. Так что теперь я мертвый друг. Просто один из Великого Большинства.

— Выяснить как-то по-другому? — вдруг вмешался кто-то третий.

Гарри аж подскочил. Но это была лишь Пенни, она принесла стакан красного вина. Ей, видимо, показалось, что некроскоп разговаривает сам с собой.

Внимание Гарри было отвлечено, и мертворечь Дарси смолкла. Контакт был прерван, но Гарри не рассердился... на Пенни — нет. Если бы разговор не оборвался, они могли расстаться с Дарси еще хуже.

— Пошли вниз, в сад, — сказал он Пенни. — Ночь теплая. Звезды уже видны? Я бы хотел поглядеть на звезды. И подумать.

Его звезды. Такие знакомые созвездия. Кто знает, будет ли у него еще возможность их увидеть. На Темной стороне они совсем не такие. И потом, надо все обдумать. В первую очередь, то, что сказала Пенни. Нужно ли мстить Джонни Найду? И почему он так стремился узнать, кто убил Кларка? Сам Дарси ведь не жаждет мести. А потом, Кен Лейрд и его дар... Гарри теперь еще и пеленгатор. Впрочем, в какой-то мере он всегда умел это. Например, Зек Фонер и Тревора Джордана он всегда может разыскать телепатически. А что касается мертвых — стоит ему один раз поговорить с кем-то из них, и он всегда сумеет найти его. У него никогда не было трудностей в общении с мертвыми друзьями — независимо от расстояния. Хотя теперь... многие мертвецы не желают с ним разговаривать.

— Многие, но не все, — раздалась у него в голове мертворечь. Это было как глоток свежего воздуха в жаркий день. Памела Троттер.

Пенни вышла в сад вместе с некроскопом, но она, естественно, не слышала Памелы. Гарри отослал ее в дом, иначе расспросы девушки отвлекали бы от контакта с Памелой. Но у нее был такой обиженный вид, вот-вот расплачется, что Гарри пришлось успокаивать ее:

— Я тебя не прогоняю, просто мне надо побыть одному пару минут. У нас еще будет уйма времени.

“Мне придется быть начеку, пока я не буду уверен, что ты — это ты, или, на худой конец, что ты — это кто-то другой”.

То ли он размышлял на мертворечи, то ли что-то в этом роде, но Памела услыхала. И когда Пенни ушла, бывшая проститутка спросила:

— Вампирская любовь, Гарри? Я ревную.

— О, не стоит. — Он покачал головой и объяснил, что случилось, и какие Пенни навлекла на себя неприятности.

— Ну, знаешь, мне бы ее проблемы! Я бы не прочь воскреснуть ради кого-нибудь вроде тебя. Да ладно, что теперь об этом. Я свое отгуляла. Разве что напоследок один разок, а?

Она многозначительно умолкла, ожидая продолжения. Да, вероятно, он должен все отменить. Или не должен? Наконец Гарри откликнулся:

— Думаешь, это дело обязательно нужно довести до конца?

— С тобой все ясно, — вздохнула Памела. — Сразу видно, кто в тебе лидирует.

— И кто же?

— Конечно, человек, Гарри. Если бы наверху был вампир, он бы не колебался. Он бы знал, как лучше всего поступить.

— Лучше для кого? Для вампира — возможно.

— Ну и что? — Памела начала терять терпение. — Он ведь тоже ты, в конце концов.

— А вот что. Все очень просто. Когда я даю вампиру порезвиться, он набирает силу. А я проигрываю. Может, лучше оставить Джонни Найда полиции? Они до него быстро доберутся. Они уже у него на хвосте. Но...

— Но мы заключили соглашение! — оборвала она его. — Даже не верится, что ты готов все бросить. Ты так болел этим. И что же, это было просто так, для забавы — то, что я впустила тебя, позволила прочесть все в моем разуме? А как же остальные девушки? Они так и останутся неотомщенными? Ты был нашей надеждой, единственной надеждой, Гарри! А теперь ты говоришь — пусть полиция его поймает. Шла бы она, эта полиция! Они же не будут знать, что с ним делать! На пару лет запрут его в сумасшедшем доме, а потом он выйдет на свободу и опять займется тем же! Нет! В тот раз ты сказал правильно: он должен получить свое. На всю катушку!

Гарри поднял руки.

— Погоди, Памела...

— Ну уж нет! Ты, вампир дерьмовый! Ты что же, думаешь, что мы, я и остальные, просто так рылись в этом дерьме, добывая тебе информацию?

— Другие? — Гарри был удивлен.

— Я завела несколько друзей. И они хотят помочь.

— Если так, — пожал он плечами, — пусть помогут. Она умолкла с удивлением.

— Так ты... ты не передумал?

— Ни на секунду, — помотал головой Гарри. — Я просто все взвешивал, и только. Это ты нервничаешь и меняешь настроение.

Памела опять недолго помолчала.

— Я думаю, что ты минуту назад нарочно заставил меня выболтать все это.

— Запросто, — согласился он. — Мы, дерьмовые вампиры, такие. Нам лишь бы поспорить. Лишь бы завести человека.

— Не сердись, Гарри. — Она чувствовала себя полной идиоткой. Просто для нас это много значит, и я настолько была уверена в тебе, а тут мне показалось...

— Нет, Памела, — повторил Гарри. — Я же сказал, что просто обдумывал будущее с разных сторон или спорил сам с собой — просто ради спора. Так что ты хотела?

Казалось, он услышал вздох облегчения.

— Просто я хотела узнать, когда можно рассчитывать, что...

— Скоро, — прервал ее Гарри. — Теперь уже скоро.

И он подумал: “По крайней мере, я должен достать Найда раньше, чем за мной явится отдел. А их можно ждать в любой момент”.

Он чувствовал нутром, что времени не осталось. И его правота подтвердится раньше, чем наступит утро.

Гарри допил вино и вернулся в дом. Пенни ждала его, немного бледная, но прелестная. На ее лице читался немой вопрос: что с нами будет? Он и сам не знал, и вместо ответа обнял и поцеловал ее. Тогда Пенни спросила, как это с ним случилось.

Он рассказал в двух словах о том заброшенном месте под Плоешти, в Румынии, где обитал Фаэтор Ференци, об этих руинах, пристанище древнего отца вампиров. Теперь там все залито бетоном, и бетонный мавзолей вырос, как гигантский гриб, под серыми небесами. Но он увековечил не память Фаэтора (мало кто знал о его существовании), нет, это был памятник безумным агроиндустриальным идеям сумасшедшего Чаушеску. Так или иначе, от Фаэтора не осталось никаких следов — разве что память, и то не в людях, а в земле, отравленной Великим Вампиром.

— Я лишился тогда своих способностей, — объяснил Гарри. — Не мог пользоваться мертворечью, не мог пользоваться пространством Мёбиуса. А Фаэтор обещал восстановить все это, если я встречусь с ним. Я был в ловушке и согласился. Он и впрямь вернул мне дар мертворечи и помог с пространством Мёбиуса. Но это было для него пустяком; главная его задача состояла в том, чтобы вернуть Власть, вернуться и принести Чуму в мир людей.

Как он заразил меня? Не знаю, то ли это была его злобная выходка, то ли простое следствие контакта с ним. Он мог все спланировать, или это была его отчаянная попытка выжить. Упорнее вампира в мире нет ничего.

А произошло это так. Фаэтор погиб в войну, во время бомбардировки. Его насквозь проткнуло балкой, и из милосердия человек, случившийся поблизости, отрубил ему голову. Потом тело сгорело. Весь вампир обратился в пепел. Или не весь? Вампирское тело, его не боящаяся огня метафизическая плоть протекла сквозь трещины в плитах в землю. В старину монахи в греческих монастырях умели обращаться с вампирами: знали, что все части вурдалака нужно сжечь, так как вампир может возродиться даже из мельчайшей частицы!

Мне вот как это представляется: дух Фаэтора, а возможно, и часть физического тела монстра осталась в атмосфере тех мест и ждала. Чего? Пока найдется подходящий сосуд, в который сможет влиться? Думаю, именно так оно и было. И именно я оказался подходящим сосудом. Его флюиды ждали глубоко в земле, где не докучает жара. И, когда я отправился на встречу с ним и уснул, дожидаясь, разомлев от жары, на том самом месте (Боже, я ведь правда там уснул!), эти флюиды проникли в меня. Что же это было? Я не заметил ничего, кроме нескольких летучих мышей. Они шныряли вокруг, но ко мне не приближались.

Нет, я же видел... видел еще что-то.

Следом за некроскопом Пенни, как зачарованная, перевела взгляд на полку над камином, уставленную книгами. Около дюжины названий на корешках посвящены одной теме: грибкам. Она тупо посмотрела на книги, потом на Гарри.

— Грибы?

— Грибы, плесень, грибки, — пожал он плечами. — Как видишь, я занялся этим вопросом. Во всяком случае, я немало времени потратил на них в последние дни.

Он взял одну книгу с полки, протянул ее девушке. Книга называлась “Путеводитель по грибам и грибковым”.

— Не совсем такой, — ткнул Гарри в картинку на захватанной странице ближе к концу книги, — но похож больше всего. Те грибы были почти черными. И недаром.

Пенни посмотрела на надпись под картинкой.

— Земляной шар обыкновенный?

— Ну, не скажу, что он такой уж обыкновенный, — проворчал Гарри. — Но это другая разновидность. Когда я прилег на плиты, их там не было. А когда проснулся — тут как тут; они кольцом стояли вокруг меня, хилые, маленькие, черные, но уже готовые лопнуть, как дождевики. Из них облачком вылетали алые споры. Я помню, что чихнул, когда пыльца попала мне в нос. Они тут же стали разлагаться, и этот запах напоминал смерть. Он и был смертью. Казалось, солнце убивает их, изгоняет из них жизнь. Потом Фаэтор пожелал мне удачи — никак не скажешь, что это добрый знак, — и посоветовал не мешкать, побыстрей справиться с тем делом, что я себе наметил. Мне это показалось странным, и голос его был тоже странный.

— Выходит, ты вдохнул споры поганки, — тряхнула головой Пенни, — и стал...

— Вампиром, верно, — закончил Гарри. — Но это вовсе не споры какой-то поганки. Это порождение истлевшей вампирьей плоти Фаэтора. Это отродье мертвеца, его гнилой посев. Вообще, все это не так просто. Кто знает, не повлияло ли то, что я долгие годы общался с вампирами. Кто знает! Так что, как видишь, с твоей стороны было не слишком умно забираться в мою постель. Чтобы заразить меня, хватило нескольких спор. А как с тобой?

— Но пока я с тобой...

— Пенни, — оборвал ее Гарри. — Я не останусь здесь, но скоро меня не будет в этом мире. Пенни бросилась ему в объятия:

— Мне все равно, в каком мире ты будешь! Возьми меня с собой куда угодно, я хочу быть с тобой.

“Что ж, — подумал он. — Почему бы и нет? Ты милое создание”. А вслух сказал:

— Я никуда не уйду, пока не покончу с Найдом. Не только из-за тебя, но и из-за остальных. Я обещал одной из его жертв.

— Найд?

— Да, его так зовут, Джонни Найд. Я отправлюсь за ним и убью его. Его нельзя оставлять в живых, потому что он, как, впрочем, и я, несет заразу, его нельзя оставлять ни в одном мире — в чистом мире. Он даже над мертвыми глумится, как будто мало того, что они умерли. А представь, если у него будут дети! Что из них может выйти? И не подбросит ли их мать на чье-то крыльцо, как это было с Джонни? Нет, я обязан его остановить!

Сама мысль о некроманте привела Гарри в ярость. Или, может быть, это не Гарри, а его вампир пришел в ярость. Где Найд сейчас? Что делает? Он должен это узнать.

Гарри освободился от объятий Пенни, выключил свет и в темноте потянулся телепатическим сознанием к Найду. Он знал адрес Джонни, дорогу к нему. Квартира в Дарлингтоне была пуста.

Это было удачно — можно попытаться взять там что-то принадлежащее Джонни. Скорее всего, отдел устроил там засаду. Но они не заметят Гарри, он ведь управится быстро.

— Пенни, — сказал он. — Мне нужно уйти. Я скоро вернусь, через несколько минут. Запри двери и жди меня. — Его красные глаза блеснули. — Это мой дом! Пусть они только попробуют!

— Что попробуют? — спросила Пенни. — Кто “они”? Отдел? Что они собираются сделать?

— Пара минут, — прорычал он. — Ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь...
Глава 6Дорога в ад. Обратный отсчет

Да, засада была.

Гарри решил выйти из пространства Мёбиуса там же, где и в прошлый раз, в тени у стены напротив дома Найда, на другой стороне улицы. Там и оказался один из наблюдателей!

Когда Гарри вышел в реальный мир, он услышал чей-то вздох и увидел рядом с собой, в темноте, кого-то в штатском, и понял, что этот кто-то сейчас схватится за пистолет. У Гарри было преимущество: он отлично видел в темноте, противник же его был всего лишь человек.

Молниеносно среагировав, Гарри выбросил вперед руку, чтобы выбить оружие из его рук, и увидел, что за “пушку” тот вынул из-под пальто. Арбалет! От удара оружие отлетело и звякнуло о булыжник. Гарри схватил экстрасенса за горло и прижал его к стене.

Тот перепугался до смерти. Он был ясновидцем, умел читать будущее и знал, что Гарри придет сюда. И еще он знал, что нить его собственной жизни здесь не обрывается. Так что неприятности, если они возникнут, достанутся Гарри — так он рассудил.

Все это Гарри прочел в сумятице мыслей экстрасенса.

— Читать будущее — дело опасное. Ты, значит, будешь жить после нашей встречи? Допустим. Только вот в каком обличье, а? Человека? Или вампира?

Он слегка наклонил голову набок и улыбнулся своему собеседнику, сверкнув горящими, как угольки, глазами; и тут же, перестав улыбаться, оскалил зубы.

Экстрасенс в ужасе смотрел на его оскал. Когда же стальные пальцы вампира сомкнулись на его горле, он едва не задохнулся. В мозгу его затрепыхалось: “О Боже! Я умираю! Умираю!”

— Ты не далек от истины, — сказал ему Гарри. — Ты и минуты не протянешь, если не скажешь мне: кто убил Дарси Кларка?

Его пленник, невысокий, коренастый, лысеющий, с близко посаженными глазами, изо всех сил пытался обеими руками ослабить хватку Гарри на своем горле. Бесполезно. Его лицо стало багровым, но он упрямо мотал головой, отказываясь отвечать на вопрос. Но Гарри сам прочел ответ в его мозгу.

Пакстон! Этот вонючий, скользкий...

Ярость переполняла Гарри. Сомкнуть пальцы на горле этого слизняка, раздавить его кадык всмятку... Это так просто. Но это значит выплеснуть свой гнев мимо цели, оставив безнаказанным истинного виновника. И пойти на поводу у разъяренного монстра внутри себя.

Он отшвырнул несчастного далеко от себя и с шумом выдохнул облако вампирского тумана. Когда экстрасенс, задыхаясь и потирая горло, встал, опираясь о стену, туман окутал улицу, а Гарри исчез в нем, ушел в пространство Мёбиуса, а оттуда — в квартиру Джонни Найда.

Он понимал, что времени в обрез, это зависело от того, сколько еще людей послал сюда отдел — в любой момент они могут войти через парадный вход. И они будут готовы к встрече с вампиром. Арбалет — варварская вещь, но огнемет куда хуже.

В квартире Найда было грязно, как в свинарнике, и воняло так же. Гарри старался ни до чего не дотрагиваться, даже его башмаки, казалось, испытывали брезгливость.

Сначала он проверил дверь, старинную, дубовую. Она была очень прочной, висела на массивных петлях и была снабжена двумя могучими засовами. Очевидно, Джонни заботился о своей безопасности, и сейчас это было на руку некроскопу. Он двинулся дальше.

В передней с маленьким тусклым окошком, через которое виднелась пустынная и спокойная улица, Гарри подошел к письменному столу. Один ящик был не задвинут, и там что-то отсвечивало металлом, но внимание Гарри привлекло то, что было на столе: мятый, грязный календарь с грудастой Самантой Фокс, на котором сегодняшнее число было обведено шариковой ручкой и рядом что-то нацарапано на полях. Неподалеку лежало письмо на бланке фирмы “Экспресс-Морозильники”. Календарь сначала не заинтересовал его, пока Гарри не прочел письмо:

“Джонни, этой ночью. Рейс в Лондон. Твой любимый грузовик. Он будет ждать тебя на складе в 11:40. Груз для Паркинсона в Слоу. Они будут фасовать его для поставщиков в Хитроу завтра с утра, так что откладывать нельзя. Извини, что поздно предупредил. Если не можешь, сообщи не откладывая”.

Подпись была неразборчивая, но Гарри было и так все ясно. Число было сегодняшнее. Сегодня в 11:40 Джонни должен был уехать из Дарлингтона в Лондон.

Гарри снова глянул на запись на полях календаря.

“Рейс в Лондон! — прочел он.— Отлично. Мне сопутствует удача. Это будет моя ночь. Пора трахнуть какую-нибудь девку...”

Гарри посмотрел на часы. 11:30. Джонни сейчас как раз на складе.

Некроскоп принял решение. Грузовой фургон “Морозильников” был ареной безумных сексуальных забав убийцы и некроманта; пусть этот же фургон будет местом, где совершится возмездие. Сегодняшний рейс Джонни будет последним. Нужно только взять что-нибудь из личных вещей маньяка.

Гарри рывком открыл ящик стола; полдюжины металлических трубок подпрыгнули в обитых бархатом углублениях. Гарри с недоумением уставился на них. Но когда он осторожно вынул одну трубку из бархатного ложа, недоумения больше не было.

Это было оружие, изготовленное самим Найдом или по его заказу инструмент насилия, который он использовал на своих жертвах. По крайней мере — на одной из них. На сияющем металле трубки черной эмалью было написано: “Пенни”. Этой штукой он и делал лунки в теле Пенни.

Как и описывала Памела Троттер, это был кусок стальной трубы внутренним диаметром полтора дюйма.

Один конец, обрезанный под прямым углом, был обтянут резиновой трубкой, другой — срезан наискось и отточен остро, как бритва. Мысль о том, как Джонни использовал этот нож, вызывала тошноту.

Гарри доводилось в детстве проводить время на северо-западном побережье Англии. Он играл зимой в снегу, вырезая консервной банкой аккуратные толстые цилиндрики, из них удобно было строить замки. В отличие от замков из песка, которые смывал прилив, эти стояли долго, пока держались холода. Однако сейчас ему вспомнились не замки, а круглые ровные дырки, оставленные банкой в снегу. Они стояли у него перед глазами, только не белые, а малиновые, и вырезаны они были не в снегу...

Гарри осмотрел остальные круглые ножи; их было еще пять. На четырех стояли имена девушек, известные ему из полицейского досье, хотя он с ними не был знаком. На пятом — имя Памелы. Этот ублюдок берег их как сувениры, словно фотографии старых пепелищ! Гарри представил, как Джонни мастурбирует над ними.

Да, ножей было всего шесть. Но обитых бархатом гнезд — семь. Седьмой нож сейчас у Джонни, но на нем пока нет имени.

Неожиданно вампирское чутье подсказало Гарри, что в парадную кто-то вошел, несколько человек, и они направляются по общему коридору к комнате Найда. Отдел? Полиция? Или и те и другие? Он телепатически коснулся их разумов. И тут чей-то разум тоже коснулся его на мгновение и тут же в ужасе отпрянул. Это был средней силы телепат; очевидно, снова отдел; но остальные были из полиции. Естественно, вооружены. И основательно. Некроскоп беззвучно зарычал, чувствуя, как меняются очертания его лица... На одно безумное мгновение ему захотелось остаться и принять бой: почему бы и нет, он мог бы справиться с ними! Но он вспомнил о том, зачем сюда пришел — эту работу надо довести до конца, — и шагнул в дверь Мёбиуса. Он отправился на склад “Экспресс-Морозильников” в Дарлингтоне.
* * *

Выйдя из пространства Мёбиуса на газоне, там, где подъездная дорога от склада вливалась в южную магистраль А1, он успел заметить промчавшийся мимо него громадный фургон. Человек, сидевший за рулем, промелькнул, как тень, за зеркальным бликом лобового стекла. Это был всего лишь один из фургонов, но надпись на его борту была с дефектом...

Это был фургон Джонни!

Гарри шагнул на кромку дороги и тут же попал в свет фар большой мошной машины, шедшей за фургоном. Напряженные лица в кабине уставились на него и пролетели мимо. Что-то такое было в этих лицах. Гарри дотянулся до них и заглянул в их разумы. Полиция! Они преследовали Найда. Они надеялись схватить его за руку, когда он подберет ни о чем не подозревающую юную пассажирку. Дурачье! В его квартире полно доказательств, чтобы убрать его. Надолго ли? Памела была права: скорее всего, его посадят в сумасшедший дом, а через какое-то время выпустят.

Та, другая группа осталась в квартире Джонни: возможно, они уже в его комнате и теперь все знают. Так что, если Гарри хочет, чтобы некромант достался ему, придется поторопиться.

Но тут он вспомнил, что Пенни ждет его, там, в доме в Боннириге. А сколько уйдет времени на Джонни, неизвестно. Конечно, можно просто прикончить Найда или устроить как-нибудь его гибель. Но он заключил договор с Памелой Троттер и не собирался обманывать мертвых. И потом, наказание должно соответствовать преступлениям Найда. Но Пенни не может долго оставаться там одна... Они убили Дарси Кларка. Какого черта все так запуталось!

Гарри чувствовал, как ярость душит его, заполняет все его существо. Он глотнул холодного ночного воздуха и заставил себя успокоиться. Пенни бросила ради него все, и он тоже должен позаботиться о ней; он вызвал дверь Мёбиуса и очутился в Эдинбурге.

В доме Пенни не было!

Гарри не мог поверить этому. Он же велел ей оставаться здесь, ждать его! Куда же она подевалась? И что заставило ее уйти? Он попытался поискать ее разум. Но где? В какой стороне искать? Сейчас, ночью, куда она могла уйти? Или она послушалась совета Тревора и покинула его.

Он позволил вампирскому чутью начать поиск, послал его в ночь, и оно, словно рябь на воде, расходилось все дальше. Он искал Пенни... и наткнулся на чужие разумы! Снова отдел!

Он шуганул их и почувствовал, как разумы испуганно съежились, захлопнулись, пережидая волну его ярости, как моллюски, цепляющиеся за скалу, чтобы их не унесло волной. Они были неподалеку, возможно, в Боннириге у них штаб-квартира. Гарри двинулся дальше и наткнулся на ментальные статические разряды; они шипели, словно ветчина на сковородке. Это отдел глушил его сигналы.

— Будьте вы прокляты, грязные шпионы, — в сердцах выругался Гарри. — Надо было убраться отсюда и поглядеть со стороны, как все вы отправитесь прямиком в ад!

Да, это было бы в его силах, ведь он был носитель чумы. Он мог оставить это наследство человечеству, отказавшемуся от него: заразу вампиров.

Вампир Гарри еще не созрел, но кровь некроскопа была отравлена, и наверняка его укус был ядовитым, а в его распоряжении находились бесконечные просторы метафизического пространства Мёбиуса. Он мог бы прямо сейчас, сегодня, рассеять эту заразу на всех континентах земли. И тогда им пришлось бы еще пожалеть, дьявол побери, что они не догадались оставить его в покое!

Гарри вышел в сад, под звезды, в ночь. Это было его время. О ночь! Хотя, может быть, это было его время совсем в другом, зловещем смысле. Экстрасенсы, возможно, совсем рядом, готовые схватить его, прикрываясь экраном статических помех.

— Ну что ж, давайте, идите сюда, — издевался над ними Гарри. — Поглядите, что вас ожидает! В глубине сада хлопнула калитка.

— Гарри?

Он увидел Пенни, она шла к нему по тропинке.

— Пенни! — Он рванулся к ней, руками и разумом, но ее мозг был окутан дымкой, непроницаемой для Гарри. Вампирский смог!

Гарри почувствовал, как наваливается тоска. Но нельзя было подавать виду. Она теперь вампир, она теперь и впрямь его раб. О влюбленности больше нет речи. Да и была ли любовь? В конце концов, он ведь вырвал ее из мертвых.

— Зачем ты уходила ночью? Я ведь велел ждать.

— Ну, ты же видишь, какая вокруг красота! Я тоже хотела поразмыслить обо всем под звездами... — Она прильнула к Гарри.

— И о чем ты размышляла?

“Ночь туманит тебя. Это разгорается огонь в твоих венах. А завтра встанет солнце, слепящее, изнурительное, и от его лучей будет больно твоей коже”.

— Я подумала: может, ты не хочешь брать меня с собой, решил оставить меня здесь?

— Нет, это не так. Я возьму тебя с собой.

“У меня нет выхода, оставить тебя здесь — значит подписать тебе смертный приговор”.

— Но ты же меня не любишь!

— Люблю, — солгал Гарри.

“Но это уже не важно. Ты тоже разлюбишь меня. Хотя похоть останется с нами”.

— Гарри, мне страшно!

“Поздно, слишком поздно!”

— Ты не должна здесь оставаться, — сказал он ей. — Будет лучше, если ты отправишься со мной.

— А куда?

Он увел Пенни в дом, прошел по всем комнатам, зажигая свет, и тут же вернулся к ней. Он показал Пенни круглый нож Найда с ее именем. Она судорожно вздохнула и отвернулась.

— А теперь подумай. — Голос Гарри был холодным, как зимняя вьюга. — Представляешь, как он глядит на это и вспоминает твои муки и свое наслаждение? Она вздрогнула.

— Я думала... думала, что забыла это. Я старалась забыть.

— Забудешь, — кивнул Гарри. — Когда все кончится, ты забудешь. Но я не могу оставить тебя здесь, а мне надо довести дело до конца.

— Я увижу его? — От одной этой мысли Пенни побледнела.

— Да, — кивнул Гарри. Его алые глаза засияли странной улыбкой. — А он увидит тебя.

— Но ты ему не позволишь напасть на меня?

— Обещаю.

— Тогда я готова.
* * *

За час до этого на эдинбургском вокзале Вэверли Тревор Джордан сел в спальный вагон ночного поезда до Лондона. Особых планов у него не было. Возможно, завтра утром он позвонит в отдел — проверить, куда дует ветер. И, если все нормально, снова предложит им свои услуги. Они его проверят, в данных обстоятельствах это естественно, и, конечно, захотят узнать все о его отношениях с Гарри Кифом.

Но он будет тянуть время, чтобы Гарри успел оказаться далеко отсюда, в противном случае Тревор откажется от любых поручений, если они будут во вред Гарри.

Не из страха, нет, а из уважения и благодарности... хотя, если по правде, и из страха тоже. Гарри есть Гарри, к тому же он вампир. Не испытывать перед ним страха может только идиот.

Телепат взял постель, но уснуть не смог. Слишком много было у него на душе. Он вернулся из мертвых и никак не мог с этим свыкнуться, возможно, никогда не сможет. Даже смертельно больной, который внезапно выздоровел, не может испытывать тех чувств, что Тревор. Он был по ту сторону и вернулся. Вернулся благодаря Гарри.

Но чего не знал не только Джордан, но и сам Гарри, так это того, что благодаря некроскопу случилось еще и многое другое. Джордан не учел, что Гарри коснулся его разума, коснулся слегка, но все же оставил там отпечатки, и их нельзя было стереть.

Двое экстрасенсов, следовавших за Джорданом в том же поезде — один телепат, другой опознаватель, — воспринимали эти отпечатки как все тот же мозговой смог, призрак вампира. Они, естественно, не могли позволить себе глубокое зондирование — Тревор был превосходный телепат и заметил бы чужое присутствие, — к тому же Гарри Скэнлон, один из этих двух экстрасенсов, был в свое время учеником Джордана, пока его собственный талант не созрел окончательно.

Джордан тут же узнал бы его разум, не говоря уже о голосе и внешности. Поэтому оба экстрасенса держались от Тревора на некотором расстоянии, устроившись в противоположном конце поезда, за вагоном-рестораном. Они сидели, надвинув на лоб шляпы и уткнувшись в газеты, перечитанные не по одному разу.

Но Джордан не двинулся по вагонам в их сторону, не послал им ни единого телепатического сигнала. Он был вполне доволен, сидя в своем спальном купе, слушая перестук колес и глядя на убегавший назад ночной мир за окном. Его радовало то, что он снова стал частью этого мира. Надолго ли? Эта мысль ни на секунду не приходила ему в голову.

Когда поезд замедлил ход на виадуке, пересекая трассу Олнуик — Морнет, Скэнлон выпрямился на сиденье и, прикрыв глаза, в испуге попытался сконцентрироваться. Кто-то пытался связаться с его разумом. Но мысли были ясные, отчетливые, чисто человеческие — никакого вампирского тумана. Это была Миллисент Клэри из штаб-квартиры в Лондоне, где она, министр и дежурный офицер отдела находились для координации всех действий.

Миллисент была краткой.

— Гарет? Как дела?

Гарет ослабил статический экран и изложил ситуацию, закончив тем, что “он в спальном вагоне, едет в Лондон”.

— Может, едет, а может, и нет, — ответила Клэри. — Все зависит от того, как будут разворачиваться события, но министр считает, что скоро можно будет взяться сразу за всех троих.

— Что? — Не просто тревога, ужас звучал в его голосе: ему с напарником предстояло убить человека, и не просто человека, а бывшего друга.

— Да, бывшего друга, а теперь — вампира, — откликнулась на мелькнувшую мысль Клэри и добавила: — Министр хочет знать, есть ли проблемы?

Проблем не было. Кроме одной.

— Мы же в поезде. Нельзя же прямо здесь сжечь его, черт возьми!

— В Дарлингтоне будет остановка, там уже есть наши люди. Так что жди сигнала. Возможно, вам придется сойти с поезда и взять Джордана с собой. Вот так. Я еще свяжусь с тобой.

Скэнлон передал суть сообщения Алану Киллуэю, опознавателю — он не так давно попал в отдел.

— Я совсем мало знал Джордана, — ответил тот, — так что мне проще. Все, что мне известно, — что он умер, а теперь снова как бы жив, и что это противоестественно. Так что надо всего лишь восстановить естественный порядок вещей.

— Но я-то знал его! — Скэнлон снова откинулся на спинку сиденья. — Он был моим другом, и для меня это все равно что убийство.

— Пиррово убийство, понимаю, — так выразил это Киллуэй. — Но подумай, ведь Гарри Киф, Джордан и им подобные способны погубить все человечество!

— Да, — кивнул Скэнлон. — Это именно то, что я все время себе повторяю. То, что я не должен забывать.
* * *

В пространстве Мёбиуса жуткий нож Джонни показывал нужное направление, хотя на самом деле, конечно, это работал талант Гарри, а нож, как вещь, принадлежавшая Найду, служил лишь посредником.

Пенни вцепилась в Гарри и закрыла глаза; она взглянула разок и больше не захотела. Тьма вокруг казалась твердой — из-за отсутствия чего-либо материального. Даже время здесь не существовало. Но там, где царит НИЧТО, мысли имеют вес.

— Это какое-то колдовство, — шептала она сама себе.

— Нет, — возразил некроскоп, — но я тебя понимаю. В конце концов, Пифагор тоже думал так.

Гарри, хорошо изучивший пространство Мёбиуса, почувствовал, что тяга прекратилась. Они нашли Джонни.

Он создал дверь и выглянул в нее; живая изгородь шла параллельно дороге, она была абсолютно ровная. По серой ленте дороги грохотали машины, в их свете придорожный кустарник, словно в калейдоскопе, вспыхивал желтым, зеленым и черным. И в этот миг мимо промчался фургон “Морозильников”.

Короткий прыжок — и они на милю обогнали его, оказались на крытой эстакаде перехода над многоярусным шоссе. Минутой спустя Гарри сказал:

— Вот он.

Они прильнули к окошкам, глядя, как фургон Джонни показался в поле зрения и промчался под ними. Когда его огни стали неразличимы во тьме, Пенни спросила:

— Что теперь?

Некроскоп пожал плечами. Он сверился с картой.

— Отсюда миля или две до Боробриджа. Может, он там остановится. Но нам ни к чему ловить его на каждой миле. Где-нибудь он остановится: например, пообедать в ночной забегаловке. Это его охотничья территория, верно? Так он находит свои жертвы — одиноких женщин в ночи. Тебе это не нужно объяснять.

— Верно, не нужно, — вздрогнула Пенни. Они огляделись. На одной стороне шоссе была бензоколонка, на другой — закусочная.

— Все, — заявил Гарри. — Теперь он от меня не уйдет. Давай пока выпьем кофе, ладно? И я попробую рассказать тебе,